Некоторое время она жаловалась так и обрушивала обвинения на голову своего мужа, пока не сообразила, что это лишь картина. В отчаянии она начала рвать волосы у себя на висках:
— Я схожу с ума. Я схожу с ума…
Ее глаза остановились на бордово-красном шнурке, свисавшем с выцветшего платка, служившего для того, чтобы закрывать портрет. По требованию Йосефа она велела изготовить эту маленькую гардину. Он видеть не мог нарисованную физиономию Менди, и она тоже не слишком любила ее. Только за день до приезда реб Ноты она открыла портрет ради свекра.
Теперь она ухватилась за этот свисавший с гардины шнурок, как за последнюю надежду на спасение. Вот то, что она искала! Шнурок был темно-красный, как запекшаяся кровь. Он был тонким и достаточно крепким, чтобы выдержать вес ее полного тела. Такой шелковый шнурок наверняка гладко и скользко затянется вокруг шеи. Ей не придется мучиться слишком долго…
Обеими руками она с силой выдернула этот красный шнурок, освобожденная гардина, как живая, побежала по гладкой штанге, расправляясь, и прикрыла портрет на две трети так, что только один глаз остался не закрытым и хитро таращился из-за легкой складки: «А ну-ка, давай посмотрим, что сделает тут дальше моя бойкая женушка! Хе-хе, как-то не верится, чтобы она была способна уподобиться Иокасте до самого конца…»
С красным шнурком в руке Эстерка погрозила насмешливому глазу Менди: «Сейчас ты увидишь!..» И уже немного спокойнее начала обдумывать, где можно будет применить такую находку. Она довольно быстро вспомнила, что в погребе есть крюк. Крепкий железный крюк, вмурованный в стену на высоте четырех аршин. Словно специально для нее приготовленный. На этом крюке всегда висело копченое мясо и засоленные говяжьи языки. Теперь, случайно, он как раз был свободен. Вчера на праздновании бар мицвы все мясо съели. Полностью освободили черный крюк. Будто знали, что он понадобится хозяйке… Так что же она еще топчется на этом свете? Чего еще ищет в этом большом скучном доме? Что ей надо здесь, среди раскормленных служанок, в ежедневной сытой суете со всеми этим зваными и незваными гостями, с наглыми мясниками, с лживой Кройндл и нечестивым единственным сыном?
Ее выгоревшее сердце вдруг наполнилось надеждой на скорое, очень скорое избавление. Вырванный шнурок она быстро-быстро намотала в клубок вокруг ладони, запихнула в полуоткрытый корсаж и прикрыла платком. «Ничего, я еще в здравом уме, — приободрившись, подумала она. — Теперь — книга, книга!»
Она схватила «Царя Эдипа» со стола, быстро засунула обратно на полку и выровняла все корешки стоявших на ней книг. Хорошо, что она этого не забыла!.. Ни следа не должно остаться от того, что она пережила здесь наедине с собой за эти страшные полчаса, никакого намека на тайну, которую она уносит с собой в погреб.
Свернутый шелковый шнурок шевельнулся на ее теплой груди, распрямив свои скользкие кольца, как змея… Это движение пронзило Эстерку ужасом. Какое-то мгновение она еще продолжала стоять в растерянности, прислушиваясь. Ей показалось, что шнурок живой… Но после краткого колебания она направилась к двери. Как можно быстрее — вниз, в подвал. Скорее освободиться ото всех излишних прикосновений и страхов этого мира. Но… само собой, никто не должен был сейчас увидеть, как она пробирается туда.
Медленно-медленно она повернула медную ручку, осторожно, будто живую. Чуть приоткрыла дверь, осторожно выглянула в щель между портьерами. Она только взглянула и тут же со сдавленным вскриком захлопнула дверь и изо всех сил потянула ручку на себя.
За портьерами стоял тот, кого она меньше всего хотела бы встретить на своем последнем пути, — Алтерка.
Глава двадцать четвертая
Отложенное исполнение приговора
Эстерка удерживала дверную ручку обеими руками, а сердце ее едва не лопалось от напряжения и страха. Но тот, кто тянул дверь снаружи, был сильнее. Его не по годам крепкие руки были решительнее.
В отчаянии, которое удвоило ее силы, Эстерка, может быть, еще и справилась бы. Но тот, кто находился по ту сторону двери, вдруг сменил силу на мягкое слово:
— Мамочка, почему ты прячешься? Почему не впускаешь меня?
Эти слова словно молотком ударили по ее голове и пальцам. Она отпустила дверную ручку, пошатываясь, отступила назад и обрушила свое полное тело, как в могилу, в кресло реб Ноты. Свое позеленевшее лицо она закрыла обеими руками. Она была растеряна, совершенно растеряна… А тот, кого она меньше всего хотела сейчас видеть, ворвался в кабинет, как разбойник. Так, по крайней мере, ей показалось.