Морозов… Один из представителей влиятельнейшего боярского рода из Костромского княжества. Что могло заставить такого человека приехать лично, без предупреждения?
— Передай, что смогу принять его утром, — ответил я. — Пусть ждёт.
Я убрал магофон и откинулся на спинку кресла.
Похоже, день ещё не закончился.
Глава 4
Кабинет для переговоров в новой княжеской резиденции Угрюма отличался от залов Владимирского дворца тем же, чем свежеотчеканенная монета отличается от потускневшего фамильного серебра — здесь всё было новым, функциональным и лишённым вековой патины. Дубовый стол, кресла с изящной обивкой, карта княжества на стене. Никаких позолоченных канделябров и гобеленов с охотничьими сценами.
Семейство Морозовых расположилось напротив меня: глава рода в центре, супруга справа, взрослый сын слева, девочка-подросток чуть поодаль. Я изучал их с тем же вниманием, с каким когда-то оценивал послов враждующих племён на своих советах.
Никита Дмитриевич Морозов оказался крепким мужчиной лет сорока пяти с умными зелёными глазами и спокойной уверенностью человека, привыкшего принимать решения. Седина едва тронула виски, руки — крупные, рабочие, не изнеженные визитами в политические салоны и заседаниями в Думе. Криомант ранга Магистр первой ступени. К тому же, опытный боевой маг, не чета придворным фокусникам, как сообщал отчёт Коршунова.
Я уже догадывался, что услышу. Родион докладывал о сдвиге настроений среди аристократии соседних княжеств: после победы над Гильдией, после экономического взлёта Владимира, после дебатов в Новгороде многие перестали просто бояться. Теперь они присматривались. Некоторые — решались.
— Ваша Светлость, я приехал не просить, — без предисловий начал Морозов. Голос у него был низкий, с лёгкой хрипотцой человека, привыкшего отдавать команды на свежем воздухе, а не в душных кабинетах. — Я приехал предложить.
— Внимательно вас слушаю.
Морозов чуть подался вперёд, опираясь локтями на колени:
— Прежде чем перейти к делу, позвольте рассказать о моей семье. Чтобы вы понимали, с кем имеете дело.
Я кивнул. Разумный подход — не бросаться сразу к сути, а сначала обозначить позицию. Так ведут переговоры люди, которым есть что терять.
— Род Морозовых — младшая ветвь, — он сцепил пальцы на колене. — Главная сидит в Москве, при дворе Голицына. Мы с ними… — пауза, аккуратный подбор слов, — не враждуем, но и не дружим. Разошлись три поколения назад. Прадед не поделил наследство с братом, судились, потом перестали здороваться. Обычная история.
— Знакомая, — согласился я. — И чем закончилась?
— Они выбрали политику, мы — землю, — Морозов чуть пожал плечами. — У нас три села под Костромой, речная пристань, солидный годовой доход. Могли бы жить спокойно ещё поколения два.
Я отметил про себя эту формулировку. «Землю» — не «службу». Значит, передо мной практик, управленец, человек, привыкший работать с реальными вещами.
— Могли бы, — повторил я, — но вы здесь. Что изменилось?
Морозов откинулся на спинку кресла и посмотрел мне прямо в глаза:
— Вы изменились. Вернее — мир вокруг вас. Я смотрю на то, что происходит во Владимире. Смотрю на Угрюм. Вижу будущее, — он помолчал, — а в Костроме, увы, не вижу.
Он не стал развивать мысль, давая словам осесть. Вместо этого обвёл взглядом кабинет — простую обстановку, карту на стене, стопки документов на моём столе.
— Знаете, что меня поразило, когда я впервые приехал сюда? — спросил он. — Не стены, не академия и не убитые Кощеи. Дороги.
Я приподнял бровь.
— Дороги?
— У нас в Костроме главный тракт латают каждую весну. Каждую весну — одни и те же ямы. Деньги выделяют, подрядчики берут, ямы остаются, — он усмехнулся. — Здесь я проехал от границы до города — ни одной выбоины. Мосты новые. Указатели на перекрёстках. Мелочь, да? Но я двадцать лет управляю поместьем и знаю: если дороги в порядке, значит, всё остальное тоже работает.
Я позволил себе мысленную усмешку. Морозов видел лишь результат. Если бы он знал, чего стоили эти дороги… Полгода борьбы с разгильдяйством и воровством. «Ночь пустых кресел» вычистила многих воров, казалось бы, урок очевиден, но нет. Крупные казнокрады сидели в камерах, но мелкие решили, что их час настал — можно воровать по чуть-чуть, и никто не заметит. Они искренне не понимали, почему нельзя по-старому.