Захар будет доволен. Всё само собой утряслось, как вода в реке после половодья. Людям просто нужно было время притереться друг к другу, понять, что живут теперь одной жизнью, строят один город.
Луна показалась на небе, когда Захар закончил свой доклад. Управляющий стоял у стола, сцепив руки за спиной, и ждал моей реакции.
— Значит, за неделю ни одной драки, — повторил я, откидываясь в кресле.
— Ни единой, ваша светлость, — подтвердил он, довольно почёсывая клочковатую бороду. — Притёрлись, стало быть.
Я кивнул, глядя в окно на строящиеся кварталы. Проблемы не исчезли, я это прекрасно понимал. Будут новые конфликты, новые обиды, новые драки у колодцев и на рынке. Город рос слишком быстро, люди не успевали привыкнуть друг к другу. Но сейчас наступила пауза, тот редкий момент равновесия, когда можно строить не только стены, но и отношения между людьми.
— Хорошо, Захар. Продолжай следить за настроениями. И передай своему человеку мою благодарность.
Управляющий поклонился и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Я остался один и позволил себе несколько минут тишины, глядя на ночное небо над крышами Угрюма. Память услужливо подбросила образы из прошлой жизни — другие города, другие народы, другие конфликты. Там тоже были племена, которые ненавидели друг друга поколениями. Поляне и древляне, вятичи и кривичи, варяги и финны, балты и чудины. Каждое племя считало соседей дикарями, каждый род помнил обиды вековой давности. Потребовались десятилетия, чтобы они стали одним народом, чтобы перестали делить себя на «своих» и «чужих». Здесь будет быстрее, потому что у меня есть опыт и понимание того, как это работает.
Империю строят не мечом. Империю строят людьми, которые поверили, что они — один народ. Первый шаг сделан.
Стук в дверь прервал мои размышления.
— Войдите.
Полина вошла с папкой бумаг под мышкой. На ней было простое тёмно-синее платье без лишних украшений, волосы собраны в практичный узел на затылке. За последние полтора года гидромантка сильно изменилась — от избалованной аристократки, думающей только о балах и нарядах, до ответственного администратора, способного управлять учебным процессом целой академии. Всё-таки в одиночку Карпов бы не справился в такой махиной, как наша академия.
— Еженедельный отчёт, — сказала она, присаживаясь напротив меня. — Есть хорошие новости и есть… менее хорошие.
— Начни с хороших.
Белозёрова раскрыла папку и пробежала глазами по записям.
— Успеваемость выше, чем мы ожидали. Особенно среди простолюдинов, — она подняла на меня взгляд. — Они мотивированы так, как никто другой. Для них это единственный шанс изменить свою жизнь, и они это понимают. Учатся до темноты, помогают друг другу, не жалуются на нагрузку.
— А аристократы?
— По-разному. Те, кто из прогрессивных семей, вроде младшего Воскобойникова, стали неформальными лидерами. Помогают интегрировать обе группы, объясняют простолюдинам тонкости этикета, а своим сверстникам — что происхождение не определяет талант. Уже формируются смешанные учебные группы, где никого не волнует, кто чей сын.
Я позволил себе лёгкую улыбку. Именно на это я и рассчитывал.
— Теперь новости похуже.
Полина вздохнула.
— Часть старой гвардии среди студентов-аристократов держится особняком. За полгода больше дюжины написали жалобы родителям на «унизительные условия», — она скривилась, произнося последние слова. — Общие спальни, единая форма, необходимость есть за одним столом с простолюдинами. Двое уже забрали детей домой. Остальные притихли после того, как увидели результаты тех, кто реально учится, но недовольство никуда не делось.
Я побарабанил пальцами по столу, обдумывая услышанное.
— Знаешь, что я заметил? — произнёс я после паузы. — Самые упорные противники реформ — не те, кто богат и знатен. Дети из богатых, но прогрессивных семей быстро адаптируются, потому что у них есть уверенность в себе и своём будущем. А вот дети из обедневших, но гордых родов — сопротивляются дольше всех.
Полина нахмурилась, обдумывая мои слова.
— Потому что титул — их единственный капитал, — медленно произнесла она, и я увидел, как понимание проступает в её глазах. — У них нет денег, нет связей, нет реальных достижений. Только происхождение. И если происхождение перестанет что-то значить…
— То они потеряют всё, — закончил я за неё. — Именно поэтому они цепляются за сословные привилегии с такой яростью. Это не высокомерие, это страх.
Гидромантка кивнула, делая пометку в своих бумагах. Потом подняла на меня взгляд: