Маршал подвинул листок ближе к саксонцу.
— Я не прошу тебя любить автоматы, Герхард, — сказал он ровным голосом. — Я прошу тебя посчитать и взглянуть в лицо фактам.
Тишина длилась секунд десять. Фон Зиверт смотрел на листок так, как смотрят на карту вражеских укреплений — без эмоций. Он не спорил. Саксонец уважал числа. Числа не имели фракций, не выбирали стороны, не нуждались в вере. Они складывались и вычитались одинаково для модернистов и ортодоксов. И числа на этом листке были однозначными.
Комтур поднял глаза от бумаги. Лицо его осталось таким же неподвижным, как и в момент, когда он вошёл в келью, но что-то сдвинулось в выражении глаз.
— Этот князь Платонов, — произнёс фон Зиверт, и голос его звучал глуше обычного. — Он для тебя хозяин или союзник, Дитрих?
Вопрос ударил не в логику, а в нерв. Фон Ланцберг на мгновение замер, и его карие глаза чуть сузились, оценивая. Саксонец не стал оспаривать арифметику. Он перешагнул через цифры и задал вопрос, который мучил его куда сильнее, чем тактическая доктрина. Кто мы теперь? Чьи мы люди? Орден присягнул Платонову, рыцари принесли магическую клятву, и формально всё ясно. Формально. Клятва связывала руки и язык, а голову оставляла свободной, и в свободных головах многих рыцарей крутился этот самый вопрос. Дитрих понимал: ответ, который он даст сейчас, разойдётся по гарнизонам быстрее любого приказа.
Он мог солгать. Мог сказать то, что хотели бы услышать бывшие ортодоксы, ностальгирующие по прежней определённости: «Платонов — наш спаситель, он дал нам новую жизнь». Мог сказать то, чего ждали циники, привыкшие к изнанке орденской политики: «Мы используем его, пока удобно, а потом посмотрим». Оба варианта были бы ложью, и оба рано или поздно обернулись бы против него. Прохор Платонов не терпел лжи — фон Ланцберг усвоил это быстро и прочно. И ещё маршал заметил, что прямота, к которой принуждал Платонов своим присутствием, оказалась заразительной штукой: однажды сказав правду, сложно вернуться к привычке лавировать.
— Пока что он инвестор, — ответил Дитрих, глядя саксонцу в глаза. — Он показал рациональность. Остановил войну, когда мог вырезать всех нас до последнего рыцаря, и дал нам будущее вместо братской могилы. Он вкладывает в нас значительные ресурсы, знания и деньги, и ожидает отдачу. Через год посмотрим, кем он станет.
Маршал сделал паузу, достаточно долгую, чтобы следующие слова прозвучали не продолжением мысли, а отдельным обязательством.
— Если он нас предаст, я буду первым, кто поднимет клинок.
Фон Зиверт молчал. В келье было тихо, только свеча потрескивала фитилём, и где-то снаружи размеренно моросил дождь. Дитрих наблюдал за лицом саксонца и видел, как тот перебирает услышанное, укладывая каждое слово в ровные стопки, как патроны в цинк. Фон Зиверт ожидал одного из двух ответов: слепой верности или циничной сделки. Получил третий — честность человека, взявшего на себя ответственность за других, который не знает будущего, но готов к любому повороту. Для педанта, привыкшего к чёткости инструкций и однозначности уставных формулировок, это было непривычно. Неуютно. Фон Зиверт предпочёл бы услышать определённость, пусть даже неприятную. Неопределённость раздражала его натуру, заточенную под расписания и регламенты.
Однако этот ответ обладал одним качеством, которое перевешивало любой дискомфорт. Он не был ложью. Фон Зиверт прожил в Ордене достаточно, чтобы научиться отличать правду от красивых слов. Конрад фон Штауфен говорил красиво: о вере, о чистоте, о превосходстве духа над механизмом. Конрад верил в каждое произнесённое слово и умер, не усомнившись. Его вера убила две тысячи рыцарей, включая самого Конрада.
Саксонец протянул руку и забрал со стола листок с цифрами. Аккуратно сложил вдвое и убрал во внутренний карман. Встал, одёрнул форму привычным жестом. Коротко кивнул маршалу, не соглашаясь, но обозначая конец разговора, и вышел, тихо затворив за собой дверь.
Дитрих остался один. Свечной огонёк качнулся от сквозняка, скользнувшего из-под двери, и выпрямился. Маршал подпёр подбородок кулаком и уставился на пятно воска, застывшее на столешнице.
Герхард не переубеждён. Люди его склада не меняют позицию за один разговор, и Дитрих не питал иллюзий на этот счёт. Упрямец забрал листок с цифрами не из вежливости, а потому что намеревался их перепроверить. Проверит сам, сверится с собственными полевыми записями, возможно, пересчитает расход кристаллов по отчётам последнего Гона. Арифметика подтвердится — в этом сомнений не было, потому что арифметика не врёт. И тогда фон Зиверт окажется перед выбором: принять факты или отвергнуть их по привычке. Для человек, который годами строил свою жизнь на методичности и расчёте, второй вариант станет изменой собственным принципам. А принципы для Герхарда значили больше, чем лояльность любому конкретному человеку.