Оставалась проблема, которую цифрами не решить. Полторы сотни рыцарей, тянувшихся за комтуром, считать не станут. Они будут смотреть на его лицо. Если через неделю фон Зиверт встанет рядом с Дитрихом на утреннем построении без кислой гримасы, эти полторы сотни тихо переползут в лагерь модернистов. Не из-за убеждений, а из-за доверия к человеку, которого знают и уважают. Солдаты всегда следуют за командирами, а не за идеями. Идеи приходят потом, задним числом, когда нужно объяснить самому себе, почему ты встал именно в этот строй, а не в соседний.
Если же фон Зиверт вернётся к прежнему молчаливому нейтралитету, Дитрих получит параллельный центр тяжести внутри Ордена. Не враждебный, не мятежный, а просто отдельный и оттого вдвойне опасный. С врагом можно бороться. С нейтральной массой, обладающей собственной инерцией, бороться невозможно, её можно только перетянуть или оттолкнуть.
Маршал задул свечу и поднялся из-за стола. Торопить события не имело смысла. Фон Зиверт должен был сам дойти до нужного вывода, и любое давление извне замедлило бы процесс, а не ускорило его. Дитрих слишком хорошо знал людей подобного склада: чем сильнее на них давишь, тем глубже они закапываются в привычные позиции. Зато, придя к решению самостоятельно, такие люди стоят на нём насмерть.
Придётся подождать.
Месяц назад
Стокгольм встретил Сигурда Эрикссона дождём и запахом моря.
Город лежал на четырнадцати островах, соединённых каменными мостами, укреплёнными рунными якорями от весенних паводков. По меркам княжеств Содружества столица Шведского Лесного Домена считалась очень крупным городом: сто шестьдесят тысяч жителей, порт на триста причалов, верфи, ремесленные кварталы, четыре рынка, собственная академия рунных наук и гарнизон в двенадцать тысяч Лесных Стражей. Каменные здания на Стадсхольмене, центральном острове, поднимались в четыре и пять этажей, а на набережной Шеппсбрун стояли пакгаузы торговых домов, чьи флаги мокли под моросью.
Рунические процессоры, встроенные в портовые маяки, навигационные буи и многочисленные суда, посылали стабильные сигналы сквозь ноябрьские туманы. Каждый из них был произведён в Копенгагенском Бастионе и куплен за валюту, которую Домен предпочёл бы потратить на оружие. Скандинавские мастера веками совершенствовали рунную гравировку, лёгшую в основу этой технологии, однако превратить древнее ремесло в промышленное производство сумели именно датчане, и теперь весь регион зависел от их поставок.
Мысли о Копенгагене скользнули по привычной колее. Датская Торговая Республика с её Советом Купеческих Гильдий контролировала проливы между Балтийским и Северным морями, и каждый шведский корабль, идущий на запад в Европу, платил пошлину. Единственный Бастион в регионе, монополист на навигационные магические артефакты, Копенгаген использовал своё положение с холодной купеческой расчётливостью. Отец называл датчан «торговцами, которые путают кошелёк с совестью», и Сигурд разделял это мнение. Впрочем, торговать с ними приходилось, потому что альтернативы не существовало: Дания контролировала каждый пролив из Балтики в Северное море, и любой корабль, идущий на запад, проходил под прицелом датских береговых крепостей.
Корвет «Эйнар», названный в честь погибшего брата, пришвартовался у королевского причала. Лёгкий военный корабль Домена, сорок метров от носа до кормы, с двумя дизельными двигателями и кристаллом Эссенции в машинном отделении, запитывавшим защитные руны на стальной обшивке и дававшим прибавку к тяге, которую чистая механика обеспечить не могла. На палубе стояло орудие среднего калибра, на мачте вращался рунный сканер, отслеживающий приближение Бездушных. Стандартный скандинавский корвет, построенный для скорости и патрулирования в водах, где Ледяные Йотуны, особый арктический вид драугров, встречались чаще, чем хотелось бы. Сигурд сошёл на берег, закинув дорожную сумку на плечо.
Свита ему не требовалась. Он ездил к отцу не как посол, а как сын. Стражники у причальных ворот узнали кронпринца, выпрямились и стукнули кулаками в нагрудники, приветствуя. Сигурд кивнул им и пошёл вверх по мощёной улице, ведущей к замку на вершине Стадсхольмена.