— Разумная осмотрительность, — согласился собеседник. — Однако позвольте предложить вам взглянуть на ситуацию под несколько иным углом.
— Слушаю.
— Зачем разоблачать то, что можно устранить?
Потёмкин выпрямился в кресле. Пальцы, поглаживавшие край стакана, замерли.
— Поясните.
— Публичный скандал в данном случае был бы полумерой, — голос собеседника оставался ровным, почти академичным. — Вы обнародуете данные. Платонов опровергает. Начинается дипломатическая перепалка, которая ни к чему не приводит, а строительство продолжается. Я предлагаю другой сценарий: ложная миграция. Спровоцированная волна нежелательных «гостей», направленная на конкретную территорию. Мануфактура прекращает существование не потому, что её разоблачили, а потому, что её разрушили те самые силы, которые, согласно устоявшейся доктрине, притягиваются концентрацией технологий. Каноническая версия подтверждается, мировой порядок сохраняется, а обломки… обломки можно подобрать, когда осядет пыль.
Несколько секунд Потёмкин молчал. Затем произнёс осторожно, подбирая слова:
— Это довольно смелое допущение. Миграции этих… гостей подчиняются закономерностям, которые мы до сих пор не вполне понимаем. Я имел возможность изучать сей предмет достаточно обстоятельно, и ничто из полученных результатов не указывает на возможность… направленного управления этим процессом.
— Тем не менее такая возможность существует, — произнёс собеседник, и в его голосе прозвучала интонация человека, констатирующего очевидный факт. — Механизм есть. Детали я позволю себе сохранить в тайне. Сейчас лишь важно определиться с принципиальным решением.
Илларион Фаддеевич встал и подошёл к окну. Ночной Смоленск тянулся за стеклом россыпью жёлтых и белых огней, перечёркнутых тёмными провалами парков и скверов, а над всем этим нависала подсвеченная громада кремля, похожая на корону, надетую на макушку холма
Суворин, действуя от его имени, предложил Платонову покровительство Смоленска. Вежливое, взаимовыгодное, сформулированное безупречно. «Образовательный мост» и статус «негласного друга» в обмен на лояльность с таким же аккуратным предупреждением о том, что бывает с теми, кто отвергает протянутую руку. Молодой князь отказал, заявив, что готов к партнёрству, но не к вассалитету. Словно разницу между первым и вторым можно было провести одной фразой. Потом информационная кампания: Суворин выставил Платонова «новым Чингисханом» через подконтрольные каналы. Экстренный совет князей, голосование по осуждению аннексии Мурома. Потёмкин лично дирижировал процессом. И когда всё шло по расписанию, Платонов в прямом эфире упомянул эксперименты над Бездушными на полигоне, о котором знали единицы. Голосование закончилось расколом четыре на четыре, коалиция рассыпалась, и Илларион Фаддеевич впервые за долгие годы почувствовал, что противник оказался на шаг впереди.
Свадьба Платонова во Владимире. Их разговор в полутьме. Потёмкин указал на зависимость четырёх территорий от технологических поставок, предложил посредничество в обход блокады. Второй отказ, столь же прямой, как и первый. А в конце беседы молодой князь, глядя в глаза, пообещал однажды явиться в Смоленский Бастион без приглашения, чтобы лично спросить за «мерзость» на полигоне «Чёрная Верста». Пообещал без гнева, с той будничной конкретностью, которая свойственна людям, привыкшим исполнять сказанное.
Потёмкин вернулся к столу и сел, машинально пригладив аккуратную бородку.
Если рассуждать здраво, Бастион в Гавриловом Посаде не создавал прямой угрозы Смоленску. Смоленск являлся медиацентром, его сила заключалась в контроле над информационными потоками, и Платонов на этот рынок со своей вшивой провинциальной газетёнкой не полезет. Военной угрозы тоже не просматривалось: тысяча километров между ними, разные сферы влияния. Платонов даже на свадьбу пригласил, подчёркивая готовность к нормальным отношениям. Демидовы и Яковлев воевали с ним и в итоге отступили, первые, правда, после загадочного инфаркта старого патриарха. Арсений Воронцов после гибели отца и брата пошёл на мировую, и его никто не тронул, а Германн Воронцов, родной брат Арсения, вместе с дочерью Полиной давно входили в ближний круг владимирского князя. Платонов был договороспособен. С ним в теории можно было найти общий язык.