В теории.
Илларион Фаддеевич налил воды из графина и сделал глоток. Следовало признать то, от чего он отворачивался последние месяцы. Конфликт с Платоновым давно перерос из делового противостояния в нечто личное. Владимирский выскочка посмел отказаться от роли, которую Потёмкин ему отвёл, и отказался не единожды, а дважды. Посмел претендовать не на место талантливого протеже, а на место игрока. А потом на свадьбе, глядя в глаза человеку, чей род правил Смоленском веками, пообещал прийти и «спросить с него за эту мерзость». Как спрашивают с зарвавшегося боярина, с проворовавшегося управляющего, с провинившегося подчинённого, которого вызвали на ковёр.
Сам факт того, что кто-то заявил о праве спросить с Потёмкина, означал, что этот кто-то считает себя вправе требовать ответа. А право требовать ответа принадлежит тому, кто стоит выше. Не равному, не партнёру, не соседу по политической карте. Тому, кто стоит над тобой и может позволить себе вершить суд. Платонов одной репликой, произнесённой за бокалом на собственной свадьбе, присвоил себе роль арбитра, а князя Смоленского определил в положение зависимого человека, обязанного держать ответ. Не пригрозил войной, не пообещал отомстить. Пообещал спросить. И в этой фразе звучало нечто куда более оскорбительное, чем прямая угроза, потому что угрожают равному, а спрашивают с нижестоящего.
Никто в Содружестве не стоял выше Иллариона Фаддеевича Потёмкина. Ни один князь, ни один глава Бастиона, ни один магнат. И уже точно не мальчишка, который два года назад сидел в глухой деревне на краю Пограничья, управляя дюжиной пьяных мужиков и стадом коров, а теперь вообразил себя фигурой, имеющей право решать судьбу князя Смоленского!
Нерационально? Безусловно. Потёмкин всю жизнь выстраивал репутацию человека, действующего исключительно из прагматизма, и, обнаружив в себе обычную злобу уязвлённого самолюбия, испытывал неприятное чувство, похожее на брезгливость к самому себе. Тем не менее Илларион Фаддеевич хотел видеть, как рассыпается в прах всё, что построил этот молодой наглец.
Была и вторая причина, более прозаичная. Враги Прохора Платонова имели свойство… покидать сцену. Сабуров, Терехов, Шереметьев, Щербатов. Четыре князя, вставшие на пути владимирского выскочки, и все сошли с дистанции в течение двух лет. Если позволить Платонову закончить строительство, накопить ресурсы и укрепить позиции, его обещание из риторической фигуры превратится в оперативный план. Устранять угрозу следовало до того, как она обретёт возможность материализоваться.
— Я принимаю ваше предложение, — произнёс Потёмкин в магофон, и голос его прозвучал ровно, деловито. Так, как звучал всегда, когда он санкционировал решения, последствия которых предпочитал формулировать обтекаемо.
Жребий брошен, как говорил Цезарь.
— Весьма благоразумный подход, Илларион Фаддеевич, — ответил собеседник. — Я направлю к вам доверенного человека в течение недели. Он изложит механику и согласует детали. Подготовьте всё, чем располагаете по вашему… полигону. Результаты ваших исследований окажутся весьма кстати.
— С радостью.
— И ещё одно, — голос собеседника чуть понизился. — В этот раз обойдёмся без лишних посредников. Чем короче цепочка, тем меньше вероятность обнаружить в ней слабое звено.
Связь оборвалась.
В Угрюм я вернулся поздно ночью. Особняк спал, но всё же встретил меня запахом, которого я не ожидал. Что-то сладковатое, тёплое, просочившееся из кухни в прихожую и дальше, в коридор. Я устало расшнуровал ботинки, передал верхнюю одежду молчаливому слуге, который безуспешно пытался скрыть зевоту, и прислушался. В доме стояла тишина, нарушаемая только потрескиванием дров в камине и тихим звяканьем посуды где-то впереди.
— Княгиня на кухне, — тактично заметил слуга.
С удивлением качнув головой, я проследовал туда.
На столе, застеленном скатертью, стояла тарелка. Рядом с ней лежал нож, вилка и кружка, наполненная чем-то тёмным. Чай, судя по запаху. А на тарелке покоился кусок пирога, ещё тёплый, с поплывшей корочкой золотисто-коричневого цвета. Явно не результат трудов кухарок, которые готовили на весь особняк. Слишком неровный край, слишком неаккуратная нарезка, и форма самого куска выдавала руку, не привыкшую к выпечке.