Зарецкий слушал, не перебивая, и я видел, как загораются и тут же гаснут его глаза, когда следующая мысль обгоняет предыдущую.
— А вы не боитесь, — спросил он тихо, — что вырастите себе врагов? Сегодня вы усилите гвардейцев какого-нибудь Потёмкина, а завтра они придут вас убивать?
Вопрос был правильный, предельно логичный, и я ждал его.
— Клятвы, — ответил я коротко. — Каждый боец, проходящий процедуру, приносит магическую клятву. Две обязательных, обе согласовываются с заказчиком заранее, открыто, как стандартный пакет условий. Первая — абсолютная секретность. Что видел, как проходил процесс, где находился — молчание до самой смерти. С этим ни один правитель спорить не станет, логика ему понятна. Вторая — обязательство не поднимать оружие против меня и моих подданных.
Зарецкий прищурился:
— И заказчики на это пойдут?
— Таковы условия. Не нравится — выход там же, где и вход. Продукт уникален, альтернативы не существует. Князь, которому нужны усиленные гвардейцы, может сколько угодно морщиться от второго пункта, но деваться ему некуда. А если подумать, условие не такое уж жёсткое: клятва запрещает воевать против нас, а не обязывает воевать за нас. Солдат остаётся верен своему господину во всём, кроме одного конкретного сценария.
Я обдумывал этот вопрос задолго до сегодняшнего разговора. Был соблазн пойти другим путём: согласовывать с заказчиком только первую клятву, а вторую навязывать бойцам в момент процедуры, без ведома их хозяина. Технически это несложно — солдат, лежащий на столе посреди курса усиления, не в том положении, чтобы торговаться. Я отбросил эту идею по одной причине: рано или поздно она сработает как мина под моей собственной репутацией. Достаточно одного случая. Солдат получает приказ выступить против меня, клятва не даёт выполнить приказ, и он вынужден объяснять почему. Один такой случай — и все заказчики узнают, что за их спиной в головы их лучших бойцов вложили скрытые ограничения. Это уже не скандал, это повод для войны. Причём от всех клиентов одновременно. А открытые условия, выложенные на стол до начала работы, — напротив, демонстрация силы. Мы настолько уверены в ценности своего продукта, что не нуждаемся в хитростях. Берёшь — на наших условиях. Не берёшь — следующий.
Зарецкий потёр подбородок, обдумывая услышанное.
— А если заказчик прикажет им нарушить клятву?
— Магическая клятва ненарушима. Приказ, противоречащий клятве, убьёт того, кто попытается его выполнить.
— Допустим, — алхимик покачал головой, но я видел, что он не возражает, а проверяет конструкцию на прочность. — Зачем нам вообще усиливать чужих? Какой в этом смысл, помимо денег?
— Три причины, — я отлепился от колонны и подошёл к Зарецкому ближе, чтобы говорить негромко, хотя в зале больше никого не было — привычка. — Первая: это рычаг для воздействия на остальные Бастионы. Заставить их признать наш Бастион, принять его в систему. Им всем захочется получить наш «продукт», и ради этого они согласятся на условия. Вторая: мы занимаем нишу, которой нет. Не наступаем никому на мозоли, не дёргаем на себя чужое одеяло. Третья…
Я сделал паузу.
— Третью я уже назвал: подготовка к финальной битве. Когда придёт время идти за Грань, на зов откликнутся не сотня усиленных солдат, а тысячи со всего мира, и каждый будет связан клятвой.
Зарецкий молчал. Скрестил руки, уставившись в пол. Щетина на щеках топорщилась, губы сжались в тонкую линию. Я не торопил его. Алхимик обрабатывал информацию по-своему — кусками, переворачивая каждый аргумент и отыскивая слабое место. Потом поднял голову.
— Логика безупречная, — признал он. — Я понимаю «что» и «зачем». Меня мучает другое.
Лицо его изменилось, стало жёстче, и я узнал то выражение, которое видел в нашу первую беседу на эту тему, когда мы сидели в его лаборатории в Угрюме и он спрашивал меня, где проходит грань между лечением и изменением самой человеческой природы. Зарецкий не забыл тот разговор. Хорошо. Я тоже не забыл.