Ярослава сидела в кресле у окна, вытянув ноги, под поясницей покоилась подушка. Рыжие волосы, распущенные по плечам, падали на лицо, и она привычно убирала прядь за ухо, не отрываясь от чтения. Домашнее платье, просторное в талии, не могло скрыть порядком округлившийся живот. На тыльной стороне ладони белело пятнышко муки, которое супруга, судя по всему, не заметила. Увидев меня, она отложила бумаги и кивнула на тарелку.
— Ешь, пока не остыло, — голос её звучал ровно, будто происходящее сейчас было самым обычным делом.
Я посмотрел на пирог, потом на неё.
— Ты готовила? — удивление проскочило в моём голосе.
— Нет, домовой расстарался! — с ехидцей отозвалась Засекина. — Яблочный. Садись.
Удобно устроившись, я взял вилку и отломил кусок. Корочка сверху хрустнула, тесто поддалось. Внутри обнаружились тонко нарезанные яблоки с корицей и сахаром, пропитавшие мякиш кисло-сладким соком. Прожевав, я обнаружил две вещи одновременно. Снизу пирог ощутимо подгорел: тесто на донышке было жёстким, тёмным, с характерным привкусом угля, который не перебивала никакая корица. А середина, наоборот, осталась сыроватой, рыхлой, не пропёкшейся до конца, и яблочная начинка в этом месте расползалась, не держа форму.
Не выдав себя ни словом, ни жестом, я отломил второй кусок и отправил его следом за первым.
Ярослава наблюдала за мной, по-прежнему сидя у окна, и делала вид, что читает бумаги. Получалось плохо: взгляд возвращался ко мне каждые несколько секунд. Княжна ждала вердикта и одновременно готовилась к обороне, подбирая колкую фразу на случай, если я скажу что-нибудь не то.
Закончив с пирогом, я вытер рот тыльной стороной ладони.
— Добавки бы, — попросил я, показав вилкой на противень, стоявший на печи.
На мгновение уголок её рта поехал вверх, и Ярослава прикусила нижнюю губу, не позволив улыбке оформиться.
— Отрежешь себе сам? — ответила она.
На её сроке процесс вставания из кресла давно утратил какое-либо изящество: Ярослава упёрлась ладонями в подлокотники, качнулась вперёд, перенося вес, и поднялась с коротким выдохом, который командир Северных Волков ни за что не признала бы за кряхтение.
Через минуту я жевал второй кусок и смотрел на свою жену. Медно-рыжие пряди, упавшие на лицо. Мука на тыльной стороне ладони. Тридцать восьмая неделя беременности, которую она переносила с присущей ей собранностью, почти не жалуясь, хотя утренняя тошнота первых недель вымотала её сильнее, чем любой марш-бросок.
— Рецепт матери, — сказала она негромко, глядя в окно. — Единственное, что я умею. Помогала ей в детстве, крутилась рядом, мешала тесто. Мне было лет десять или одиннадцать. Сегодня захотелось повторить.
Она замолчала. Я не стал спрашивать, почему именно сегодня. Вместо этого представил себе, как княгиня Елизавета Засекина, урождённая Волконская, выбравшая любовь вместо родовых связей и отвергнутая за этот выбор собственной семьёй, стояла когда-то у печи ярославского дворца и позволяла дочери посыпать яблоки корицей. Теперь дочь стояла у другой печи, в другом городе.
— Корицы можно чуть больше, — сказал я. — В следующий раз.
Ярослава повернулась ко мне. Улыбка, настоящая, не саркастическая, не защитная, расцвела медленно, начавшись с уголков губ и дойдя до глаз, которые на мгновение стали мягче, чем обычно. Она быстро отвернулась к окну, спрятав лицо за волосами, и вскоре пересела из кресла ко мне за стол, прихватив кусок пирога и для себя.
Мы ели молча, в тёплой кухне, пахнущей корицей и подгоревшим тестом. В какой-то момент Ярослава перестала жевать и посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Потом опустила глаза на свой кусок, ковырнула вилкой подгоревшее дно, которое я ни разу не упомянул, и тихо фыркнула, качнув головой. Протянула руку через стол и накрыла мою ладонь своей, коротко сжав пальцы.
Мы не разговаривали, потому что ощущение покоя и правильности происходящего захлёстывало нас с головой.
Я мог бы просидеть так до самого утра.
Глава 4
Сигнальный рог разорвал тишину, и Дитрих открыл глаза раньше, чем звук успел отразиться от каменных стен кельи. Низкий, протяжный рёв в два тона. Сигнал ночного дозора: множественный контакт. Тело сработало мгновенно: ноги нашли пол, пальцы отыскали брошенные на стул штаны и задвинутые под лежанку сапоги, через секунду перевязь с мечом легла на привычное места. Маршал застегнул последнюю пряжку облегчённого нагрудника, подхватил плащ и выбежал в коридор, который встретил его топотом десятков ног, лязгом металла и бранью на трёх языках. Фон Ланцберг протиснулся к выходу, получив чьим-то локтем по рёбрам, и выскочил во двор.