Уходя, я задержался у поста и добавил Веремееву работы: караулы вокруг крыла удвоить, списки допуска вести майору лично, отчёт о любом постороннем любопытстве к этому крылу класть на стол Коршунову в тот же день. После Детройта в сторону княжества внимательно смотрела разведка и Габсбурга, и Меровинга, и чем позже они узнают, что растёт в этом подвале, тем дольше проживут их иллюзии на счёт собственной силы.
— К моему возвращению расчисти место у верстака, Курт, — велел я уже от дверей. — Ученик из меня строптивый, зато прилежный.
Артём Стремянников приехал в моё поместье в Угрюме к вечернему докладу и разложил бумаги с банкирской аккуратностью: ровно, угол к углу. Много лет в московском банке он прожил среди цифр, не терпящих суеты, и в Аудиторском приказе эта привычка стоила дороже слепого рвения. Очки, дорогой костюм, зализанные назад тёмные волосы: раздобревший банкир как есть. Девять земель он держал в голове до последней копейки.
Крылов приехал вместе с ним и молча устроился у окна: высокий, сухой, с проседью в тёмных волосах и аккуратными усами, Григорий Мартынович располагался в комнате так, что о нём забывали до его часа.
— С чего начнём, Артём Николаевич?
— С людей, Ваше Высочество, — он снял очки и устало потёр переносицу. — Точнее, с того, что их нет.
Дальше пошёл доклад, который я предпочёл бы не слышать. Аудит девяти территорий Артём пока тянул, хотя его ревизорам давно было впору разорваться. Крылов держал правопорядок от Мурома до Коврова, и следователи Григория Мартыновича неделями ночевали в машинах. С межеванием выходило хуже всего: комиссий требовалось втрое больше, чем есть, и это по нижней границе. Масштабирование реформы пожирало людей быстрее, чем их успевали готовить.
Подписанный в начале сентября указ переводил крестьян всех девяти земель с барщины и оброка на аренду. До деревни указ доезжал только руками межевой комиссии: она отмеряла барские наделы, оценивала землю и подписывала договоры, и там, где комиссия не побывала, вся реформа существовала лишь в газетах.
— Значит, нужно найти людей, — обронил я и сам услышал, как пусто прозвучали слова.
— Негде, Ваше Высочество, — Артём даже не стал смягчать. — Вербовщики сидят во всех девяти столицах, и люди идут: казённое жалованье нынче манит. Только из десятка пришедших годятся трое, из троих один не врёт о себе, и этого одного ещё месяцами надо учить и просвечивать вдоль и поперёк. Готовых я выгреб подчистую, они работают на пределе
Н-да… Грамотность, честность и неподкупность по отдельности встречаются в природе довольно часто. Все три разом — примерно как трёхглавый пёс: слышали про Цербера все, не видел никто.
Тысячу лет назад главный враг сидел напротив: за столом переговоров, за крепостной стеной, за строем щитов. Врага можно было переиграть, сломать, зарубить. Теперь врагом оказалась банальная арифметика человеческой производительности. Реформа, которой полагалось освободить крестьян моих княжеств, рисковала захлебнуться не в сопротивлении дворян, а в собственной нехватке рук.
Варианты мы перебрали за четверть часа. Переманивать землемеров и писарей из соседних княжеств — полгода на переезд, проверку, тренировку и присягу, и с каждым приедут чужие привычки, а у доброй половины отыщутся иные хозяева. Просить приказчиков у купеческих гильдий — считают они быстро, только служат прибыли, а лишний метр, отрезанный в нужную боярину сторону, это тоже прибыль. Ждать выпусков академий — два года, которых у реформы нет. Стоящих вариантов осталось два.
— Офицеры, — сказал я, вспомнив недавний доклад. — Ландграф Ковалёв докладывал не так давно, что бойцам не хватает дела. Сотни грамотных людей, приученных к дисциплине и карте. Офицер умеет снять местность, измерить дистанцию до врага и составить рапорт, который не стыдно подшить; межевание из того же теста. И главное — над ним висят данная присяга и трибунал, а не честное слово. К каждой комиссии добавьте и пятёрку дружинных бойцов: охрана, посыльные, чёрная работа по лагерю.
— Помещики взвоют: военные меряют их землю, — Артём побарабанил пальцами по папке. — Завтра в газетах напишут, что мы запугивает дворян.
— Пусть воют. Вой их я переживу.
Пятёрки я вписал не столько ради охраны, сколько ради самих этих людей. Ковалёв тогда назвал и цену безделья: тысячи обученных вооружённых мужчин без задачи опасны сами по себе, а настоящего дела для дружин мы пока не нашли. Пусть стерегут землемеров и таскают вешки. Занятый боец обходится казне дешевле скучающего.