Ментальная заноза, недававшая покоя, осталась при нём. Он так и не узнал, опоили его в тот вечер, околдовали или оплошал он сам, и лишь одно было несомненно: не узнает никогда, потому что ни доказательства, ни опровержения на свете нет и не будет. Для человека, который только на собственный ум и опирался, это была вечная пытка: либо его переиграли невидимо и безнаказанно, либо он сам утопил себя, и оба ответа были невыносимы, а третьего не существовало.
Приговор зачитали в четверг утром: каторга сроком на 15 лет. Зал выдохнул, репортёры рванули к дверям, наблюдатели Платонова сделали пометки, не переглянувшись. Граф выслушал стоя и не ощутил в себе почти ничего кроме пустоты. Умом он понимал: плаха была бы милосерднее. Казнь бывшего графа — целое событие, о казнённом говорят годами, спорят, жалеют, плетут вздор. О запертом забывают к весне.
Газеты добили его на выезде из суда. В зарешёченное окошко машины, в которой его конвоировали, влетел счастливый голос мальчишки-разносчика: «Язык довёл до каторги! Пятнадцать лет графу-болтуну!» Мальчишка выкрикнул это раз десять, пока фургон не тронулся.
Вот и вся память, понял Меншиков. В историю он входил не главой крупнейшей логистической компании Содружества, не аристократом, которого уважали даже князья, и не к мастером, разыгравшим лучшую свою партию против сильнейшего человека Содружества, а недоумком, сказавшим слишком много на чужом празднике.
Каторга встретила его теснотой, какой он не знал никогда: барак на восемь десятков душ, нары впритык, чужой кашель с обеих сторон. Газеты добрались туда раньше этапа, и кличка приросла с первого дня: Болтун. На каторге такое прозвище — второй приговор: с болтуном не делят ни хлеб, ни разговор, вдруг ещё донесёт охране.
Всю жизнь Виктор Алексеевич физически не мог дождаться, пока собеседник доберётся до сути: перебивал на втором слове и заканчивал за людей фразы, потому что чужая медлительность жгла его, как крапива. Времени у него теперь было сколько угодно. Собеседника — ни одного.
Костяшки счётов щёлкали в конторе нефтебазы до глубокой ночи.
Матвей Хлудов считал остатки сам, не доверяя этой работы никому: конторщика он ещё засветло отпустил домой, велев выспаться. Парень был честный, старательный и совершенно лишний при нынешней арифметике, потому что арифметика пошла такая, что от чужих глаз её следовало беречь пуще самой выручки. В жарко натопленной комнате горела лампа со светокамнем под зелёным абажуром, на столе лежали амбарные книги в потёртых переплётах, а за окном, в морозной темноте, потрескивали его ёмкости — четыре вкопанных цистерны и два наземных бака у южной стены Владимира. Содержимое их дорожало с каждым днём, и в этом смысле ночная работа со счётами была самым прибыльным занятием во всём княжестве.
Человеком Хлудов был на вид самым мирным: за пятьдесят, мягкое округлое лицо, такие же мягкие руки приказчика, привычка кланяться всякому входящему вполпоклона, будто извиняясь за причинённое беспокойство. Голоса он не повышал никогда и ни на кого. За тридцать три года торговли он твёрдо усвоил, что кланяться дешевле, чем спорить, а обещать вреднее, чем кланяться, и потому кланялся охотно, обещал редко и должен не был никому и ничего.
Вырос Матвей на каспийских пристанях, среди смолёных канатов, солёной рыбы и мазутных луж, и первую копейку заработал в девять лет, таская купеческие тюки. К двадцати пяти выслужился у астраханских купцов из мальчишек в приказчики. Наука там была нехитрая, но на всю жизнь: чужие деньги считай точно, лишних вопросов не задавай, а что сам обо всём этом думаешь, держи при себе. Десять лет назад он перебрался во Владимир, начал с одной колонки у заставы, через три года держал пять, ещё через два — нефтебазу. Настоящий его расцвет пришёл после заключения контракта с Транзит-Содружеством: автопарки компании глотали горючее цистернами, и годами хлудовские базы кормили меншиковские грузовики от Владимира до Нижнего. Опт давал девять десятых оборота. Когда компания рухнула, опт умер вместе с ней за один месяц, тихо и бесславно, как пламя в лампе, из которой вылили керосин. Остались розница у застав, гулкие полупустые ёмкости и обида на мир.