Я видел, как эти маленькие засранцы относятся к ней. Она слишком хорошенькая, чтобы смешаться с толпой, но студенты неплохо притворяются, что ее не существует.
Она отступает.
— Что это значит?
Я вновь приближаюсь.
— Бедная Калли. — Я надуваю губы. — Всегда на обочине, всегда смотрит со стороны. — Я прекрасно понимаю, что дразню ее. — Скажи мне, ангелочек, — продолжаю я, — как кто-то вроде тебя, в конечном счете, оказалась изгоем? — В моем случае — это очевидно. Я считался бессильным фейри, а Потусторонний мир презирает таких существ. Но Калли веселая и привлекательная. Даже не любя ее, я бы знал, что она из тех, у кого полно друзей.
— Почему мы вообще говорим обо мне? — спрашивает она, смущенно заправляя прядь волос за ухо.
— Потому что иногда ты меня поражаешь.
…Чаще, чем иногда…
Она сглатывает и бросает взгляд на лужайку.
— Это не из-за них, а из-за меня. — Прикусив внутреннюю часть щеки, она ковыряет носком землю. — Трудно притворяться нормальной после… ну, ты в курсе. — Я хочу сказать, что глупо жалеть о смерти отчима, но, возможно, во мне говорит кровь фейри. Я не зацикливался на убийстве отца. Боги знают, что этот мир лучше без него. — Думаю, мне нужно вернуть прежнюю жизнь, прежде чем заводить друзей, — продолжает она. — Настоящих друзей.
Эта искренность успокаивает меня. Какого хрена мир так жесток к ней? Она не должна страдать из-за того, что какой-то монстр ранил ее. Не так должен быть устроен мир.
Я касаюсь ее подбородка, изучая лицо. Если бы мог, я бы избавил ее от боли. Но кое к чему не может прикоснуться даже моя магия.
— Как насчёт того, чтобы я сделал тебя королевой на ночь? — спрашиваю я.
Прежде чем у нее появляется шанс ответить, я освобождаю магию, призывая из темноты светлячков. Один за другим они пролетают над моим плечом, направляясь к растерянной Калли. Светлячки кружат рядом, прежде чем сесть ей на голову.
— У меня жуки в волосах, — говорит она.
— У тебя корона, — ухмыляюсь я и прислоняюсь к каменной стене.
Однажды ты наденешь другую корону…
Один из светлячков выскальзывает из волос, падает на шарф и заползает под него, а после под рубашку.
— О боже! — Калли округляет глаза, а я изо всех сил стараюсь не рассмеяться.
— Озорные жучки, — ругаюсь я, — держись подальше от хорошенькой груди человека.
Я достаю жука, игнорируя множество неуместных мыслей, когда костяшками пальцев касаюсь мягкой кожи Калли. Я выпускаю светлячка, и вместе мы наблюдаем, как он возвращается обратно в волосы.
Калли начинает смеяться. Она хочет сломить меня. Я влюбился в темноту этой женщины, в ее боль и уязвимость. Но когда она смеется… именно тогда я понимаю, что действительно потерян.
— Дес, ты пытаешься меня подбодрить? — спрашивает она.
Я беру руку Калли.
— Пойдем отсюда. Ты голодна? — спрашиваю я. — Ужин за мной.
— Ужин с тебя? Как интересно…
Боги всемогущие, если бы уже не любил ее, влюбился бы прямо сейчас.
— Ангелочек, думаю, из тебя ещё может получиться фейри.
Глава 17
Мишень
Прежде чем появляюсь в комнате Калли, я знаю, что что-то не так. Возможно, из-за дрожи в голосе, может, из-за эфемерной связи между нами или, может, из-за тьмы, нашептывающей секреты, которые Калли не нужно раскрывать.
Но знать, что что-то не так и видеть — две совершенно разные вещи. Калли сидит среди кучи скомканных салфеток с красными и опухшими глазами.
…Мужчина держал ее…
…Прикасался против ее воли…
Я хочу проломить кому-то башку.
Я скрещиваю руки.
— Кого я должен наказать? — Я уже могу сказать, что буду наслаждаться этим. Она качает головой и опускает взгляд. — Назови имя, ангелочек. — Пока я не могу дать ей любви, но могу отомстить за нее.
Утерев слезы, она смотрит на меня.
— Инструктор, — шепчет Калли.
«Убить его». Желание разорвать человеческую плоть сродни живому существу. Нужно подавить его, потому что делаю все неправильно — во мне много гнева и мало любви. Но инстинкт заставляет доказать паре, что она неприкосновенна, потому что моя. Я откладываю это желание. Позже, обещаю я себе. Поэтому я заставляю себя перестать фантазировать о том, как живьем свежую мужика, и сажусь рядом с Калли. Затем притягиваю ее к себе и закрываю глаза. Она здесь, в моих объятиях, говорю я себе. Из-за этого неуемный гнев слабеет.