Я, разумеется, вспомнил об этом происшествии из чистого тщеславия. Мне очень нравится мое высказывание (хотя, возможно, оно не столько мое, сколько Гермеса), но, честно говоря, я далеко не считаю себя справедливейшим судьей на свете. Частенько мои высказывания настолько заумны, что люди от них только руками разводят, хотя мне-то представляется, что я сделал особенно тонкое и глубокое замечание. Но эту историю я вспомнил главным образом для того, чтобы показать, на чем, как я считаю, должен основываться беспристрастный суд. Все тираны, когда-либо правившие в мире, считали, что, если человек предстал перед судом, он тем самым уже виновен, ибо дыма без огня не бывает. Между тем любому тирану известно, что подсудимый может быть абсолютно невиновным, но иметь могущественных врагов (зачастую главный из них - сам тиран). Вот почему я предпочитаю, чтобы доказательства по делу предъявлял обвинитель, а не обвиняемый.
* * *Той зимой Елене стало немного лучше. Она особенно оживлялась, когда речь заходила о ее поездке в Рим.
- Как ты думаешь, сможем мы когда-нибудь там поселиться? - спросила она меня однажды, когда мы, против обыкновения, обедали вдвоем.
- Это зависит от твоего брата, - ответил я. - Что касается меня, то мне и в Галлии хорошо. Я бы с удовольствием остался здесь навсегда.
- В Пари-иже? - По тону было ясно, что Париж ей ненавистен.
- Да, хотя кто знает, что ждет нас через год или хотя бы через неделю?…
- В доме на Номентанской дороге тебе бы понравилось, - с тоской продолжила она. - Там у меня такой чудесный сад…
- Неужели лучше, чем наш? - Живя в Париже, мы посадили множество цветов и плодовых деревьев и очень гордились тем, что они легко прижились.
- Разве можно сравнить? - вздохнула она. - Господи, как мне хочется домой!
- Прости. - Мне стало не по себе, и мысленно я проклинал тех, кто подстроил этот обед наедине. Не припомню, чтобы такое повторилось.
- Брат тебя уважает, - сказала она неожиданно: мы почти никогда не говорили о Констанции. - Только он боится, что ты… можешь последовать дурному совету, - закончила она тактично.
- У него нет причин опасаться ни меня, ни моих советников, - ответил я. - Я не помышляю о захвате престола, а хочу лишь исполнить его волю - защитить Галлию от германских набегов. Нельзя сказать, чтобы твой брат облегчал мне эту задачу.
- Возможно, у него тоже дурные советники. - На большее она пойти не могла. Я мрачно кивнул:
- И я могу назвать их поименно. Во-первых, Евсевии…
- У тебя при дворе есть друг, - перебила Елена. Она резко отодвинула тарелку, будто освобождая место для следующего блюда. - Это императрица.
- Я знаю… - начал я и осекся: в глазах у Елены появилось что-то странное. И тут впервые за годы нашего брака Елена заговорила со мной откровенно, как с близким человеком.
- Евсевия тебя любит. - Она произнесла это таким тоном, что мне оставалось только гадать, что скрывается за этим избитым и двусмысленным словом. - Ее любовь неизменна, - продолжала жена так же туманно. - Пока императрица жива, тебе нечего бояться, но это скоро может кончиться. - Ее тон изменился, теперь это была женщина, которой не терпится поделиться свежими сплетнями. - Знаешь, в тот вечер, когда мы приехали в Рим, городские власти устроили в честь Констанция прием на Палатине. Присутствовали римский сенат и все консулы. В жизни не видела ничего великолепнее! Мой брат думал так же, он даже сказал тогда: "Это величайшая минута в моей жизни!" Думаю, так чувствует себя любой император, когда он впервые посещает свою столицу. Так вот: Констанций с диадемой на голове сидел на троне, рядом - Евсевия. Она казалась усталой, но никто и подумать не мог, что она больна. И вдруг, когда государь отвечал на приветствия сената, императрица смертельно побледнела. Она попыталась встать, но тяжелые одеяния помешали. Поскольку все смотрели на Констанция, я первая заметила, как у нее изо рта хлынула кровь. Потом Евсевия повалилась навзничь, и ее без сознания вынесли из зала.
Я пришел в ужас. Его внушил не только факт болезни Евсевии, но и тон, каким это было рассказано, Елена явно наслаждалась, говоря о страданиях императрицы.
- Слов нет, и брат, и мы все были обеспокоены случившимся, но через несколько дней Евсевия поправилась. И уж как она была ко мне добра, когда пришел мой черед… истекать кровью. Пока я рожала, она не отходила от моей постели. Где еще найдешь такую заботливость? И она даже добилась, чтобы нашего мертвого сына похоронили в мавзолее Констанции. Какая чуткость! Будто я ей сестра, а не… враг. - Бросив эти слова мне в лицо, Елена поднялась из-за стола, меня же как пригвоздило - так потрясла меня эта внезапная вспышка яростного гнева.