- Я слышал, ты нас покидаешь. - В Афинах ничего не скроешь! Я ответил, что мне не хочется уезжать, но воля императора - закон.
- Ничего, скоро ты вернешься. - Григорий фамильярно взял меня под руку.
- Надеюсь.
- И вернешься увенчанным диадемой цезарем, государственным мужем в окружении охраны и придворных! Любопытно будет посмотреть, как изменится наш Юлиан, когда он явится нам подобно богу.
- Я ничуть не изменюсь, - пообещал я, не сомневаясь, что меня казнят.
- Не забывай старых друзей, когда наступит твой звездный час. - Вдруг у Григория выскользнул из-за пояса свиток и упал на мостовую. Покраснев до ушей, мой собеседник его поднял.
- У меня есть особое разрешение, - забормотал он, - выносить книги… некоторые книги… с позволения…
Его смущение меня рассмешило. Ему не хуже меня было известно: в библиотеке Пантеона выносить книги из читального зала строжайше запрещено. Я обещал его не выдавать.
* * *Добрый проконсул обращался со мною учтиво, но не мог скрыть испуга. Еще бы - для всякого высокопоставленного чиновника такая ситуация крайне затруднительна. Будешь любезен, так тебя впоследствии, чего доброго, сочтут за заговорщика; с другой стороны, грубое обращение тоже может дорого обойтись. А вдруг ты ошибся и перед тобой будущий правитель, который может оказаться злопамятным? Поэтому проконсул старался придерживаться золотой середины. С холодноватой учтивостью он сообщил, что мое отплытие назначено на завтрашнее утро.
Свой последний вечер в Афинах я провел с Макриной. Воспоминания о нем настолько мучительны, что у меня и сейчас не поднимается рука его описать. Я поклялся ей вернуться, если только смогу. На следующий день, едва забрезжил рассвет, я покинул Афины. Я так и не решился бросить прощальный взгляд на парящий в воздухе Парфенон или освещенные первыми лучами солнца бирюзовые склоны Гиметта. Устремив взор на восток, навстречу восходящему солнцу, я с тяжелым сердцем доехал до Пирея и взошел на корабль.
-IX-
Я прибыл в Милан в середине октября. Осень в тот год выдалась сухая, воздух был так прозрачен, что вдали можно было совершенно отчетливо разглядеть голубые силуэты Альпийских гор, отделяющих цивилизацию от варварства, наш солнечный мир - от унылых темных лесов, где обитает злой рок Римской империи.
У самых городских ворот нас встретил разодетый в пух и прах дворцовый евнух; на его жирном лице с множеством подбородков постоянно блуждала глумливая ухмылка. Он не приветствовал меня так, как того требовал церемониал в отношении принцепса, - дурной знак! - и вручил начальнику охраны письмо от императора. При виде этого письма я начал мысленно произносить первый из паролей, которые понадобятся мне в царстве Аида, но со мной, судя по всему, не собирались покончить на месте. Вместо этого меня отвезли на виллу в предместье Милана и там посадили под арест.
Это действительно был арест, ибо я находился под неусыпным наблюдением многочисленной охраны. Днем меня выводили на прогулку в атриум, а на ночь запирали в спальне. Ко мне никого не допускали - впрочем, в Милане и не было желающих меня посетить, да и я не желал никого видеть, кроме императрицы Евсевии. В услужении мне оставили только двух слуг и двух мальчиков, остальную челядь Констанций забрал во дворец. Труднее всего мне было переносить полное одиночество. Чем быть одному, я был бы даже согласен тогда на общество какого-нибудь евнуха!
Чем была вызвана эта перемена в моей судьбе? - гадал я. Впоследствии я собрал воедино все факты - дело обстояло следующим образом: во время моего пребывания в Афинах в Галлии провозгласили императором генерала Сильвана. Я убежден, что у него не было серьезных намерений захватить трон, а к бунту его толкнуло только одно: он впал в немилость у дворцовых евнухов.
Как только Констанций узнал об этом, он арестовал меня из опасения, что я воспользуюсь смутой в Галлии и подниму восстание в Аттике. Как позднее выяснилось, меня еще не успели привезти в Милан, а из Кельна уже пришло известие о кончине Сильвана. Удача в междоусобных войнах, всегда сопутствовавшая Констанцию, не изменила ему и на этот раз.
Смерть Сильвана не решила, однако, другой проблемы: что делать с Юлианом? Меня посадили на вилле под арест, а во дворце с новой силой вспыхнули дебаты о моей судьбе. Евсевии жаждал моей крови, императрица была против, Констанций держал свое мнение в тайне.
Несколько раз я принимался за письмо Евсевии с просьбой о заступничестве перед государем и о позволении вернуться в Афины, но так и не решился его отослать: подозрительность Констанция, граничащая с болезненной мнительностью, была общеизвестна. Он непременно проведал бы о переписке между его супругой и возможным преемником, и это возбудило бы у него недоверие к нам обоим. Жизнь показала, что я поступил мудро.