У Георга, очевидно, были основания для уверенности в том, что Тимо не был связан с тайными обществами. И то, что он так спешит в интересах брата кольнуть этим царя прямо в глаза, делает ему честь: тринадцатого июля на кронверке Петропавловской крепости были повешены зачинщики декабрьского мятежа, а тридцатого Георг уже пишет императору из Берлина:
…К великой моей радости, я увидел, что результаты дознания подтверждают и мою внутреннюю убежденность в том, что брат мой неспособен на злоумышление…
А отсюда следует с совершенной очевидностью, что у Георга все-таки не было представления о послании Тимо императору. Ведь дальше он пишет:
…эта убежденность ни на одно мгновение не покидала меня, ибо я знаю моего брата с детства, на эту убежденность опиралась и по сей день опирается твердость моего духа в довершение к уверенности в том, что Незабвенный, блаженной памяти Усопший в небесном своем житии убедился, в какой мере обманчивой оказалась видимость, на которой основывалось его суждение о моем брате.
Здесь хочется только сказать: бедный Георг… Однако поворот, который он тут же проделывает в своем письме, в такой мере неожиданный и мастерский, что заставляет меня скорее восхититься им, чем пожалеть его:
…Тем не менее, Sire, я отдаю себе отчет в том, как велика провинность моего брата, ибо нарушение установленной формы и недостаточная почтительность к своему суверену — достойный всяческого сожаления проступок даже тогда, когда побуждением к тому служит горячее желание из одной лишь безграничной преданности государю, вплоть до самого престола говорить правду, что представляется полезным империи…
А все же бедный Георг! «Из одной лишь безграничной преданности государю» — которого в то же время объявляют предателем отечества и паяцем!
…преданности государю, не задумываясь, не приносит ли он тем самым в жертву все свое будущее. Подобный шаг, все равно, как бы ни оправдывала его чистота помыслов, названных мною, не перестает быть прегрешением, достойным осуждения. Однако неужели Вы, ваше императорское величество, с присущей Вам справедливостью поставите в один ряд вину моего брата, его слепое усердие, и предательство Отечества? Разве ваше императорское величество не находит, что опрометчивое поведение моего брата уже искуплено восемью лучшими годами жизни, столь длительной разлукой со всем самым для него дорогим? А я, Sire, разве осмелился бы иначе еще раз просить для него милости, столь Вам присущей?
Некоторые высказывания его величества императора Александра, особенно то, о котором Вы милостиво приказали сообщить мне в Берлине, заставило меня подумать, что страдания несчастного какое-то время были усилены еще умственным расстройством, хотя эта мысль, несомненно из желания пощадить меня, выражена не совсем прямо. Если сии мои опасения обоснованы, то осмеливаюсь просить ваше императорское величество не усматривать в этом обстоятельстве препятствия для освобождения его из темницы, ибо, горестное само по себе, оно во многом еще усиливает переносимые им муки и делает полностью невозможным его выздоровление, на которое можно возлагать надежды только в том случае, если он будет окружен заботой в семье, покоем, противопоставленным природной пылкости его идей, и близостью дорогих ему людей, которой он был так долго лишен…
Думается, что это самая удачная и самая существенная часть письма. То, что за этим следует, по-моему, как-то недостойно. Возможно, я сказал бы, даже как-то противно, если бы Георг, как мне кажется, не купил бы себе тем самым возможность просто героически стать рядом с братом.
…Я просил бы у вашего императорского величества разрешения предстать перед Вами лично, чтобы поднести Вам, Sire, как мольбу мою, так и мои уважительнейшие заверения в совершенном моем почтении и изъявления моих искренних пожеланий благополучного царствования, однако жестокая болезнь глаз, которой я уже давно страдаю (в самом деле у него уже много лет какое-то то ослабевающее, то усиливающееся воспаление глаз), не вынуждала бы меня оставаться вблизи пользующих меня врачей. Эта же причина, Sire, не позволила мне, к глубочайшему моему сожалению, осуществить мое желание быть вместе с Вашими усердными слугами и иметь счастье присутствовать на торжественном церемониале, который свяжет нас с вашим императорским величеством новой присягой. Равным образом, как я уже сказал, Sire, я лишен возможности лично высказать мою просьбу, с которой связаны самые для меня дорогие интересы, и, вопреки моему желанию, я вынужден пользоваться чужой рукой, чтобы доверить все это бумаге.