Я сообщил моему собеседнику приблизительно следующее: работая картографом (главным образом над морскими картами), я испортил себе глаза, и врачи посоветовали мне морской воздух и такую работу, где приходилось бы смотреть вдаль. Я спросил, не найдется ли у него в гаванской охране подходящей для меня должности — подходящей для моего скромного чина. Или, если господин капитан сам этого вопроса решить не может, не согласился ли бы он поддержать мою просьбу перед своим начальством? При этом я заказал к жаркому вторую бутылку. Напоследок я сказал ему, что очень радуюсь знакомству с ним и был бы ужасно огорчен, если бы он не позволил мне заплатить за его обед. Он оказался понятливым человеком и не стал меня огорчать. Он обещал мне подумать, и мы условились, что на следующий день будем опять здесь же вместе обедать. Что и состоялось. При этом вечером мы еще добавили у Паркмана, и помимо того я сунул ему в карман несколько добрых рублей на пиво и водку для него и его команды. Мы расстались большими друзьями. Мне казалось, что я завоевал полное доверие капитана с помощью двух совершенно равных обстоятельств: тем, что, во-первых, действительно проявил себя знатоком военных карт (об этом он мог судить), и тем, что, будучи лейтенантом в отставке, не скупился выказывать должное уважение капитану, находящемуся на службе. Итак, господин капитан Гланс торжественно заверил меня, что поговорит обо мне со своим другом генералом, не помню, как его фамилия. А я заверил его, что через неделю, когда я улажу свои дела и вернусь обратно, устрою ему и его достойной команде пир на весь мир. При этом я отлично понимал, что он надует меня и не подумает выполнить своего обещания, а я надую его тем, что в точности свое обещание выполню…
Вчера, торопливо входя в Кивиялг, я намеревался тихо, но настойчиво сказать Ээве, что надо побыстрее сложить самые дорогие вещи в неброские чемоданы. Однако комнаты Ээвы и Юрика оказались пустыми, а комната Тимо, как обычно, на замке, и никто на стук не отозвался. Кэспер сообщил мне, что госпожа с молодым барчуком еще не вернулись из столицы, а барин, должно быть, поехал кататься верхом…
К обеду Тимо вернулся с катанья. Он как-то очень спокойно выслушал мои торопливый рассказ, и лицо его при этом не дрогнуло. Он был так спокоен, что я уже усомнился, интересует ли его вообще побег, который я для него устраиваю. Все же, когда я сказал, что корабль готов к отплытию на заре шестнадцатого, я заметил, что он зажмурил глаза и глубоко вздохнул. Но тут же снова открыл их, вынул из внутреннего кармана письмо от Ээвы и протянул мне: «Читай! На этот раз ничего не получится».
Ээва писала из Царского, она выражала надежду, что здоровье дорогого Тимоши за это время не ухудшилось. Ибо сейчас это было бы особенно огорчительно, поскольку их сын Юрик при самом большом желании не может предстать перед постелью больного отца. Хотя Ээве удалось получить любезное согласие директора на его поездку домой, но Господь счел нужным самого Юрика уложить вчера в постель с сильной лихорадкой и опасной болью в горле. Лицейский врач, страшась заразности, велел совершенно изолировать его комнату, так что даже мать и то с большими предосторожностями допускают за ним ухаживать.
И Ээва заканчивала письмо словами, которые я точно запомнил:
«Дорогой Тимоша, мне не остается ничего другого, как только ухаживать за нашим мальчиком до тех пор, пока он не поправится, на что я всем сердцем уповаю. Я люблю вас обоих и молюсь за вас.