— Кто я такая, чтобы с тобой спорить, Грегори, — изрекла сухо. Я забыла, что эмоции его лишь подстегивали действовать активнее.
Небрежно скинув мои руки с себя, Грегори кивком приказал мне одеться. Благо, трахать меня не должны. Хоть какой-то плюс. Я старалась не делать резких движений, знала, что Грегори может передумать, увидев энтузиазм к побегу. Одевалась вполне буднично, не спеша, рассматривала себя в зеркале, в принципе забыв о его присутствии. По крайней мере, делала вид. Медленно застегивала пуговицы и поправляла волосы, макияж. Грегори все это время сидел и следил за каждым моим движением, словно орел, готовый впиться когтями в зайца.
Именно в таком виде нас застал уже Даниэль. Он безмолвной пешкой встал за отцом и дождался приказа, который последовал вскоре после того, как я привела себя в порядок.
— Проводи ее до «Сладкого плена». Моя маленькая распутница хочет помочь «Кукольному дому». И пусть приведут Элию обратно.
Даниэль опять же молча повел меня прочь из преисподней.
***
Почувствовал ли Катар удар, произведенный мятежниками, или продолжил жить своей жизнью, я не понимала. Он как всегда был грязным и запыленным, улицы здесь никогда не славились чистотой, а в этой части вовсе располагался рынок, где воздух пропитался сырыми запахами рыбы и мяса, сочетающимися с ароматом специй и пряностей. Разносились крики продавцов, некоторые, напротив, негромко соблазняли прохожих обещаниями о низкой стоимости. Гремели кумганы (Прим. Кувшин), кипятившие воду для чая, любимого напитка катарцев. Его пили везде: на базарах, улицах, в ресторанах, в борделях, в любом доме он всегда лился реками.
Сарика любила чай…
Отогнала эту глупую мысль. Обычное человеческое ничтожество, слабое настолько, что смерть игралась с ней, как кот с клубком нитей, не давая уйти раньше времени.
Но именно ее смерть использовали для поднятия духа народа, в империи годами тлели угли недовольства, но сейчас подул ветер, разогревший из них полноценное пламя. Сарика мертва, очередная неудачница. Неужели Грегори думал воззвать меня к эмоциям такой идиотской смертью?
— Что ты задумала? — донеслось до меня от призрака, шедшего по следу.
Погруженная в мысли, я не заметила, как проходила ряды с кожаными изделиями, уж точно ведущих не в элитный район, где располагался «Сладкий плен». Где-то на подсознательном уровне я не хотела, чтобы Даниэль снова видел ту меня, которую лицезрел в «Кукольном доме».
— Разве не очевидно, что я гуляю? — повернулась к Даниэлю с недоумением на лице. — А раз у меня прогулка с животным, гуляю по местам, достойным его, — пожала плечами, словно с самого начала так и планировала.
Красильни Ан’Шияр в Катаре считались едва ли не самой злачной частью города. Приезжие, бывало, теряли сознание из-за витавшего в воздухе зловонного запаха разложения, а хозяева, посещая их, использовали магические прибаутки. Туда-сюда сновали рабы, черпавшие воду из глиняных колодцев и несшие ее в большие глиняные чаны с разноцветными красками.
Вокруг и на крышах сушились сотни шкур, привозимые на ослах и прежде огромными тюками складываемые в стороне. Рабочие, чаще всего совсем старые люди в поношенной и грязной одежде, удаляли с них куски туши, несколько дней выдерживали в составе из птичьего помета и мочи, и позднее мыли. По колено в воде под палящим солнцем, с согнутыми спинами, ожогами от жижи в чанах и постоянного вдыхания зловонных паров. Возможно, на самом деле это были молодые мужчины, уподобившиеся старикам.
— Нравится? — спросила с улыбкой, разглядывая окружающий паноптикум.
— «Кукольный дом», — сухо напомнили мне.
— Неужели ты, жалкий неудачник, думал, что я стану излечивать этих несчастных при тебе? — где-то внутри мое внутреннее травоядное раззадоривалось от страха, но я чувствовала, как его, в свою очередь, также разрывало что-то изнутри. Что-то более опасное и хищное. — Уходи, пес.
— Тебе больно из-за смерти Сарики? — он даже бровью не пошевелил. Даниэль старался не привлекать внимания катарцев, наложив иллюзию простого горожанина. Все знали, кем являлся единственный альбинос в городе, и насколько фатальной могла оказаться встреча с ним. Палач сегодня казался вполне нормальным человеком.
— Я уже говорила тебе, что моих слез ты не увидишь. Не заплакала, когда изуродовали Адель, не плачу и сейчас. И особенно я не буду плакать в тот момент, когда мой кинжал окажется в твоем сердце.