— Хотел, чтобы ты узнала, — коснулся губами моих. Прикосновение покойника, не иначе.
— Отнеси это к тем вещам, о которых я никогда бы не хотела знать, — скосила взглядом в сторону его руки, подбирающейся к шраму за ухом, который я в далеком детстве оставила сама себе.
Провел большим пальцем, повторяя его контур. Возможно, он сам не осознавал своих действий.
— Даниэль, я все больше начинаю верить в то, что ты меня хочешь, — облизнула пересохшие губы, не без насмешки рассматривая его отстранившееся лицо.
— Если бы я хотел поиграть с твоим телом, это не составило бы никакого труда даже сейчас, — ответил скучающе и сомкнул белые пальцы на шее.
Я никак не отреагировала. Я не собиралась давать ему даже крупицу реакции.
— Мальчику нравятся более жесткие игры? — оскалилась через силу, поднимаясь на цыпочках.
— Эта смерть ранила тебя. Как и ранила смерть няни. А ранит ли тебя смерть того, кого ты считала отцом? — вдруг спросили у меня.
Не знаю, как мне удалось сдержаться. Я поняла по воспоминаниям Зейда, что родители мертвы, но то, что об этом знал Даниэль навело на определенные подозрения.
— Мой отец мертв?
— И ты никак не изменилась в лице, — он подозрительно прищурился. Надеюсь, это все было лишь совпадением, и о Зейде он не догадался. — Неужели действительно перестала испытывать что-то?
— Так мертв или нет? — то, что меня держали за шею, я старательно игнорировала. Решил повторить на мне приемы папаши? Да, пожалуйста. Но Даниэлю наскучило это дело быстро, и меня отпустили, чтобы сразу же уничтожить другим методом:
— Он повесился, Мелит.
— Когда? — уточнила безжизненно.
— В тот вечер, когда тебя забрали в рабство.
Все вокруг застыло подобно пойманному в смолу насекомому. Как и мое сердце.
— Лжешь, — отрезала сухо. Время возобновило свой бег. — Если бы он повесился в тот вечер, я бы увидела это в воспоминаниях няни. Этого не было…— осеклась. — Ты их стер.
— Стер, — и бровью не повел.
— Так, значит, ты знал о побеге и следил за нами?
— С того момента, как она ступила на территорию Катара, — усмехнулись самодовольно.
Стиснула зубы. Отец продал меня, он предатель. Как и все люди не заслуживает доверия. Даже хорошо, что няня не знала о его смерти.
— Последний вопрос. Это ты внушил ему убить себя?
Если все так, я убью Даниэля прямо тут. Он ответил спустя бесконечность:
— Нет. Но это я внушил ему отдать тебя.
В тот вечер он ведь будто не мог поверить в то, что делал. Даниэль не просто изменил его мысли, а заставил осознавать все, но без возможности поменять решение. Он смаковал эмоции, он был джинном Маридом, внушавшим людям миражи и питавшимся человеческим счастьем. Он был ходячим Идлисом – гулем из мифов, евшим мертвечину и служившим самому злу. Он был самим злом.
— А он не смирился с такой потерей, — как ни в чем не бывало завершил альбинос.
— Вы с Грегори знали все с самого начала. Вы знали, что я телепат, верно? — голос никак не хотел обрести твердость. — Трекс стал просто поводом, чтобы проверить мои способности. Сколько лет вы следили за мной? — подняла на него невидящий взгляд.
— Три года.
— Три года ты следил за мной. И чтобы что? Нельзя было просто похитить? Обязательно надо было устраивать показательную казнь для моего отца?
— Я не собирался тебя забирать. Но Грегори все понял.
— Не собирался забирать? — моя бровь поползла вверх. — За мной три года следил больной ублюдок, чтобы впоследствии демонстративно забрать меня из семьи и вынудить отца продать меня, как жертвенную овцу. Это твое «не собирался»?
— Если тебя это успокоит, он хотел заложить дом, а не тебя, — вдруг произносит бесчувственный ублюдок.
— Успокоит? — я вдруг пришла в себя. — Если тебя это успокоит, мне уже давно плевать на того, кто называл меня дочерью.
Произнесенные слова шли в резонансе со внутренними ощущениями. Мой отец умер. И он не хотел меня продавать? Не хочу в это верить. Он не мог любить меня. Он любил только мою мать, смерть которой разбила его душу на осколки. Меня этот мужчина ненавидел.