Что он сказал? Не услышала. И, говоря откровенно, слышать не хотела. Мне нужно забыться, а раз алкоголь, заливаемый в меня кадахами (Прим. Кадах – дайидская единица измерения, то же самое, что литр), почему-то перестает действовать, можно отвлечься.
— Раздевайся, — приказала ровно, поворачивая голову к нему.
Он повел бровью.
— Сейчас в тебе говорят алкоголь и стресс, кошка. Не стоит.
Во взгляде Харитона скользил укор.
— Тогда поцелуй меня, — положила ладонь на его щеку и, не спрашивая, впилась в его губы столько требовательно и собственнически, что тот опешил. Но быстро спохватился и со злостью оттолкнул.
А потом мои руки перехватывают и прижимают к дивану.
— Ты не в адеквате, Сильвия. Не надо заглушать боль подобным.
Усмехаюсь.
— Я телепат, Харитон. Думаешь, мне не плевать на очередную мертвую проститутку? Недооцениваешь, раз думаешь, что я обычный человек. Я давно приглушила в себе все чувства. В данный момент хочу расслабиться. Разве ты меня не хочешь?
— Тебя невозможно не хотеть, кошка, но давай не будем сейчас.
— Ясно, у тебя проблемы по мужской части, — согласилась миролюбиво.
— Именно, — прошипел злобно и отпустил.
Я приподнялась, будто сдаваясь, подхватила полы черного платья и уселась на Льва, подогнув колени.
— Значит, мы не умеем сдаваться? — наконец, взгляд его смягчился, а голос сделался более привычным.
— Разве ты не понял этого из моих попыток соблазнить тебя? — расшнуровала его кофту и нырнула под нее ладонями.
— Ты про те дешевые потуги? — уточнил спокойно, стараясь не реагировать.
Припадаю губами к шее, проводя языком по горячей коже. Пески хаоса, он, блять, даже так приятен. Внизу живота сладко сводит. Чувствую, как к ягодицам прижимается отчетливое свидетельство его желания, так что каменное лицо – лишь маска, которую ему вскоре придется скинуть.
— Тия! — перехватывает мои запястья и со злостью опрокидывает вниз.
— Не хочешь пользоваться моим опьянением и стрессом, но разве ты не понял, что алкоголь лишь притупляет мой мозг, а стресса у меня нет? Это осознанное желание, и я действительно хочу этого, Харитон, — произношу спокойно, но где-то в глубине души сама не верю сказанному.
Не того, что касалось Харитона, другого… Глупость какая-то. Я не могу испытывать что-то, даже если это п…подруга. Ничего не могу. Я телепат. Я не могу испытывать боль. Поэтому продолжила свое дело по совращению Реневальда.
Целую шею, медленно облизываю, наслаждаясь приятным, несколько солоноватым вкусом, тяну ткань кофты наверх. Хочу его раздеть. Мне физически хочется ощущать его, хочется прижаться к нему голой кожей, хочется просто его. Он дает мне это сделать и далее сам стягивает одежду, позволяя любоваться потрясающе красивым телом.
Удовлетворённая полностью, я снова припадаю к его губам. И Харитон сминает их в жестком поцелуе, распаляя меня, прижимая к себе до ломоты в ребрах. Он будто выпивает мое дыхание, будто устанавливает иерархию наших отношений и демонстрирует, кто здесь хозяин. Меня нагло берут этим поцелуем, толкаются в рот языком, выпуская всю страсть.
Чувствую, как по телу накатывает огонь. Все нервы словно скручиваются, это всего лишь поцелуй, но я уже нахожусь на грани оргазма, теряю связь с реальностью и не удерживаю позорного окрика, когда раздается треск ткани, и когда-то красивое платье теперь свисает на теле, обнажая кружевной бюстье без лямок. Еще миг, и я остаюсь вовсе даже без этого элемента гардероба, а Харитон небрежно швыряет ткань в сторону.
Он будто впитывает мое возбуждение, ласкает ртом, покусывает и поглаживает языком губы. Сдвигает ткань тонких трусиков и проникает пальцами неглубоко во влагалище. Я кончаю так быстро, что перед глазами образовываются непонятные искры. Мы все еще самозабвенно целуемся, я впиваюсь в его плечи ногтями, желаю большего.
Его свободная рука обнажает член и проходится по нему вверх-вниз. Я стараюсь не смотреть, все еще целую его, трусь всем телом, пытаюсь насадиться на пальцы, но он не позволяет мне этого сделать. Вынимает их, а дальше хватает за бедра, приподнимает немного, чтобы войти резко, погружаясь во всю длину, наполняя меня полностью. Блять, промежность стискивается от каждой фрикции, он толкается, уничтожая сопротивление внизу. Такая бесцеремонность срывает голову, содрогаюсь от оргазма, продолжая тонуть в грубом ритме его движений. Так хорошо, что я стону, как последняя сука на случке, и принимаю его вплоть до основания. В том, как меня брали, не было ни капли нежности, лишь дикая и сводящаяся с ума страсть.