— Уже в первой беседе я их обоих побил на голову. Мне нужен священник-ученый, с которым я мог бы дискутировать о догматах христианства. Он не увеличил бы моей веры в Бога, но, возможно, укрепил бы меня в некоторых моментах христианской веры…
С тех пор мессы были регулярным ритуалом на Святой Елене, сам же Наполеон — их самым рьяным участником. Свое окружение он молится не принуждал, но вместе с тем не позволял насмехаться над верой в Христа. Доктора Антоммархи за несколько насмешек выругал:
— Ваша глупость, доктор, мне надоела! Легкомыслие и плохие манеры я еще могу вам простить, но вот черствости сердца не прощу никогда! Прочь с глаз моих!
Земляк Виньяли стал Фотием Наполеона, только Виньяли не был канальей покроя новгородского монаха. Он вел с Бонапартом долгие, доверительные беседы, рассказывая ему о своем детстве и самой большой, пока что не исполненной мечте: иметь свой собственный домик на Корсике. Когда после смерти императора вскрыли его завещание, там нашли следующую запись: "Священнику Виньяли завещаю сто тысяч франков, чтобы он мог построить себе домик неподалеку от Понте Нуэво ди Ростино".
Виньяли заслужил благодарность монарха не только лишь католическим рвением. Коренастый, немного похожий на Наполеона, он переодевался в одежду изгнанника и верхом направлялся в глубину острова, уводя за собой охранников. Таким образом, он давал своему хозяину несколько часов желанного одиночества на океанском берегу.
Александр тоже в качестве места своей смерти выбрал большую воду — порт в Таганроге. Оба нашли — в Атлантическом океане и в Азовском море — очищающую печаль неизмеримого пространства, которое не осуждает, не разменивает на мелочиь и позволяет вглядываться в себя в безбрежном зеркале своего величия.
Большая вода отблагодарила их всего одним жестом: сокровищем таинственной смерти и связанной с нею легенды. И легенды идентичной — а разве не были они "братьями"?
Ходили слухи, будто на Святой Елене был похоронен двойник императора, солдат Робо, сам же он окончил жизнь как монах Илларион в замке Ла-Касе. Говорили, что в Таганроге вместо царя похоронили труп его двойника, солдата Семеновского полка; сам же Александр скончался только в 1864 году неподалеку от Томска, как святой отшельник Федор Кузьмич. И ходили слухи, будто бы оба простились с жизнью в Африке — Александр как монах одного из монастырей, Наполеон же как повелитель негритянской маленькой страны, где его видели еще в 1840 году. Этому имеется множество предпосылок — к примеру, тот факт, что когда через тридцать лет после смерти Александра его гроб вскрыли, тот оказался пустым — вызвало, что до настоящего времени многие знатоки эпохи не верят в официальные версии кончин обоих наших героев, закрепленные в учебниках. Легенды именно потому и так гипнотизируют, что являются сфинксами истории, секреты их сердец познать нельзя.
Но не это важно в нашем рассказе, а то, что оба божественных игрока в покер — набожно заглядевшиеся в морские волны — перед смертью победили, ибо в ностальгии изоляции они нашли свой "час жизни", ту наивысшую мудрость дозреть до окончательной истины, которая содержится в сделанной в XVI столетии надписи отшельника Салима на стене Врат Победы в развалинах вымершего Фатехпур Сикри. Фатехпур Сикри — это красивейший "ghost town" (город-призрак) в Индии, куда они оба должны были бы выбраться вместе, а эта мудрейшая из всех максим звучит так:
"Мир — словно огромный мост: пройди через него, но не строй на нем дом. Тот, кто надеется на один час, будет иметь надежду на вечность. Мир существует всего лишь один час — проведи его благородно и набожно. Остального уже не узнать…".
БИБЛИОГРАФИЧЕСКОЕ ПРИМЕЧАНИЕ
Перечисление библиографических и архивных источников, которыми я пользовался в написании данного отчета о игре в покер, разошлось бы с целью данной книги. Их было очень много (часть из них я привел в тексте), некоторые же были использованы для цитаты в одно предложение, буквально для одного диалога или события. Биографии, монографии, сборники военных воззваний, уставов и дипломатических документов, письма, памфлеты, мемуары и панегирики, стихотворения, поэмы и театральные пьесы, связанные с описываемыми событиями — дали мне свои камешки для этой мозаики. Перечисление заняло бы слишком много места, но не это является основной причиной отказа от него, но то, что — хотя каждое слово в этой книге я могу задокументировать — я не желаю придавать ей даже вида научной работы. История интересует меня в качестве трамплина для литературных игр, нацеленных метафорой в современность, и именно литературной метафоре, вырастающей из истории, я и возжигаю свой маленький кусочек ладана. Эта книжка не представляет собой монографию о партии в императорский покер, а роман о нем, который стирает пыль со старой мудрости Байрона их "Странствий Чайльд-Гарольда":