— Ну, теперь, — сказала она, — мы одни. Скажи, почему ты все время сердишься на меня.
Но Сакота заупрямилась и не пожелала говорить. Она продолжала рыдать, и императрица, никогда не отличавшаяся долгим терпением, ждала до тех пор, пока ей невмоготу стало слушать приглушенные стенания слабой женщины.
— Плачь, — неумолимо сказала императрица, — плачь, пока снова не почувствуешь себя счастливой. По-моему, ты не бываешь счастливой, если из твоих глаз не струятся слезы. Удивляюсь, как до сих пор ты не проплакала свое зрение.
Цыси поднялась, вышла из павильона и удалилась в библиотеку. Там, строго-настрого запретив ее беспокоить, она и провела остаток этого светлого весеннего дня: перед ней лежали ее любимые книги и в широко распахнутые двери врывалось благоухание глициний.
Однако мысли императрицы были далеки от книг. Она сидела неподвижно, похожая на идола, вырезанного из слоновой кости, но мысли ее беспокойно метались. Неужели она никогда не будет любимой? Таким был вопрос, который часто вставал перед той, чьи дни были заполнены встречами с людьми. На мудрость императрицы полагались миллионы людей. Во дворце никто не мог жить, если она не хотела того. Она была справедливой, она была осмотрительной, она вознаграждала тех, кто был верен, и наказывала тех, кто нес зло. Однако ни одно из лиц, которое она видела, не светилось любовью к ней — даже лицо маленького мальчика, ее кровного племянника, ставшего ей названым сыном. Даже тот единственный человек, которого она любила и любит до сих пор в глубине своего сердца, даже Жун Лу разговаривал с ней уже два года, нет, три, только как царедворец разговаривает со своим повелителем. Он больше не приходил в ее дворец, как делал раньше, не искал предлогов для аудиенции, а когда она вызывала его, то приходил такой же надменный, как любой принц, и сохранял дистанцию, скрупулезно выполняя свой долг и не поддаваясь чувствам. Он по-прежнему оставался несравненным мужчиной; говорили, что городские девушки, случалось, заявляли, что выйдут замуж разве только за такого же красавца, как Жун Лу. Императрица возвысила его до принца, но как бы высоко он ни поднимался, ближе к ней он не становился. Он оставался ей предан, она знала об этом, но ей этого было недостаточно. Излечится ли когда-нибудь ее сердце от тоски?
Цыси вздохнула и закрыла книгу. Из всех людей менее всего она знала себя. Зная себя так мало, как она могла объяснить, почему сегодня жестоко вела себя с Сакотой? Цыси слишком была честна, чтобы уклониться от своего же собственного вопроса. Неумолимая даже к себе, она чувствовала, что ревнует к Сакоте маленького племянника странной ревностью, уходившей в прошлое, когда ее отрок — сын, так же как поступает теперь ее племянник, убегал от нее — родной матери, к Сакоте.
«Я любила сына, — думала Цыси, — моим долгом было учить и наставлять его. Проживи он дольше, может быть, он бы узнал…» Но сын ее умер. Она беспокойно поднялась, поскольку не могла переносить воспоминание о том, что он лежит в могиле.
Императрица снова вышла в глициниевый сад и, казалось, не заметила терпеливых фрейлин, долгие часы ожидавших ее за дверью. Воздух становился прохладен, потому что солнце заходило. Она поежилась, но не вернулась в помещение, окидывая взглядом окружающие ее красоты: радужные бассейны, увешанные пурпурными цветами лозы, отделанные белым, яркие позолоченные крыши и фигуры животных на их гребнях, изразцовые тропинки и малиновые стены. Все вокруг принадлежало ей, разве этого не было достаточно? Этого должно быть достаточно, ибо что еще могла она иметь? У нее был наследник, тот, которого она сама выбрала. Маленькому императору шел девятый год, он был высоким и стройным, как молодой бамбук. Тонкая бледная кожа казалась слишком нежной, но воля его отличалась твердостью: он не делал тайны, что любил Сакоту больше, чем императрицу — свою приемную мать. Лишь сама императрица не уступала ему в гордости. Цыси не желала наклониться, чтобы приласкать ребенка, не могла она и скрывать свою растущую неприязнь к нему. Усугубляющийся раздор между прекрасной стареющей императрицей и маленьким императором захватил двор, разделив придворных и евнухов на два лагеря, и, способствуя этой вражде, недалекая женщина, каковой была Сакота, лелеяла слабые мечты о власти. Она, будучи слабым и самым робким созданием во дворце, позволила себе такие мечты. От Ли Ляньиня императрица узнала, что ее кузина замыслила занять полагавшееся ей по праву место супруги императора Сяньфэна, которое, как она втихомолку заявляла, было узурпировано Цыси.
Императрица рассмеялась, услышав эту новость: она по-прежнему любила смеяться от всего сердца, когда встречалась с нелепостью.
— Посмотрим, как сможет котенок пойти против тигра, — сказала она и оставила мысли об этом, не ругая, однако, евнуха, который рассмеялся вслед за ней.
В тот же год, тем не менее, Сакоте удалось нанести слабый удар. Это случилось в священный день, когда весь двор должен был поклониться Восточным императорским могилам. Прибыв в полдень со своим кортежем, императрица была поражена, узнав, что Сакота решила первой совершить жертвоприношение покойному императору Сяньфэну и таким образом первой совершить все церемонии дня. Цыси прибыла к могилам, полностью приготовив свой ум и дух: в предшествующий день она постилась, не принимая ни пищи, ни воды, и поднялась на рассвете, после глубоких раздумий долгой и одинокой ночью. Жун Лу с принцами и министрами уже ожидали ее, чтобы сопроводить к могилам. Через темный лес, окружающий усыпальницы восьми императоров, императрицу пронесли в паланкине. Процессия двигалась молча, в тусклой заре не было слышно даже птичьей песни. Императрица держалась торжественно и почтительно, сознавая значение своего положения для подданных ей народов и видя свой долг перед ними в том, чтобы хранить их в безопасности от иностранных врагов, которые угрожали все сильнее. Она, которая редко молилась небесам, молилась сегодня в своем сердце за мудрость и силу, молилась императорским Предкам как богам, чтобы они направляли ее мысли и планы.
В таком торжественном настроении каково же было ей обнаружить, что эта глупышка, наученная принцем Гуном, который давно уже завидовал успехам Жун Лу, явилась к усыпальницам раньше ее! И в самом деле, Сакота стояла наготове перед мраморным алтарем на среднем месте, и когда императрица сошла со своего паланкина, то улыбнулась ей злой улыбкой и показала встать от нее справа, а левое место оставалось незанятым.
Императрица бросила на кузину долгий надменный взгляд, ее черные глаза широко раскрылись и, проигнорировав приглашение Сакоты, прошла без намека на поспешность в ближайший павильон. Усевшись там, она позвала Жун Лу.
— Я не снизойду до вопросов, — сказала она, когда он опустился перед ней на колени. — Я всего лишь приказываю тебе отнести такое сообщение моей сорегентше: если она не уступит это место, то я прикажу императорской гвардии поместить ее в тюрьму.
Жун Лу склонился до полу. Затем, не меняя на своем красивом стареющем лице холодного и надменного выражения, появившегося у него в последнее время, он поднялся и пошел к Сакоте. От нее он вскоре вернулся, чтобы вновь почтительно застыть перед императрицей на коленях и сказать ей:
— Сорегентша получила ваше сообщение, высочайшая, и она отвечает, что по праву находится на своем месте, поскольку вы всего лишь старшая наложница. Пустое место слева от нее — для покойной супруги, ее старшей сестры, которая после смерти была возвышена до положения Старшей императрицы.
Выслушав ответ, императрица устремила взор вдаль на темные сосны и мраморные изваяния животных. Затем произнесла спокойным голосом:
— Пойди обратно к сорегентше с тем же самым сообщением. Если она не уступит, то прикажи императорским гвардейцам схватить ее, а также принца Гуна, к которому я всегда была слишком снисходительна. Отныне я больше ни к кому не буду милосердной.
Жун Лу поднялся и, призвав гвардейцев, одетых в синие камзолы и державших в правой руке поднятые копья, снова приблизился к Сакоте. Через несколько минут он вернулся, чтобы объявить, что она уступила.