Неторопливые годы приблизили ее к почтенной заре, когда императрица должна была отпраздновать свой шестидесятый день рождения. С несравненной энергией она завершала Летний дворец, пристанище красоты и покоя в ее престарелом возрасте. По ее приказанию, которому даже молодой император не осмеливался перечить, средства брались от всех Правительственных советов, и в самом конце, когда строительство уже завершалось, у нее появился последний каприз — построить огромную лодку из белого мрамора, которая будет стоять посреди озера, соединенная с берегом мраморным мостом. Откуда взять на это деньги? Когда император получил сообщение об этом, он только вздохнул и покачал головой.
На этот раз он осмелился отослать ей в ответ свои сомнения, выраженные самыми изящными и сыновьими словами.
Но императрица впала в неописуемую ярость и разорвала листки шелковой бумаги. Бросив их в воздух над головой, она ждала, когда они опустятся на пол, чтобы приказать евнуху собрать их и сжечь.
Мой ленивый племянник знает, где взять деньги, — кричала она. Чем становилась старше, тем чаще она давала волю своему гневу и ярости, когда ей перечили. Все удивлялись, видя ее в таком состоянии, и только Ли Ляньинь мог утихомирить ее.
— Скажите, где взять деньги, ваше величество, — сказал он, тяжело дыша от астмы. — Скажите где, и вы их получите.
— Эх ты, мешочище с ветром, — закричала она, — ведь есть еще неизрасходованные деньги в казне Казначейства военного флота.
Действительно, в Казначействе военного флота лежали на миллионы долларов серебряные слитки, и вот почему. В те годы китайским берегам угрожали также с островов в Восточных морях. Островитяне были людьми, привычными к кораблям и морям, в то время как Китай был страной сухопутной и имел мало кораблей, за исключением старых тяжелых джонок, на которых жили семьи рыбаков и водных торговцев. Джонки лишь медленно передвигались вдоль берега. Но «карликовые люди», как китайцы называли японцев, научились делать европейские пароходы из железа, на палубах которых устанавливали пушки, как это делали белые люди. В большой тревоге почтенные китайские граждане по всей стране собирали деньги и передавали их правителю, — сначала императрице, когда она регентствовала, а теперь императору, — говоря, что эти деньги предназначены на строительство нового военного флота, корабли которого будут все из железа, а на их палубах будут поставлены иностранные пушки, чтобы, когда японцы нападут, их нападение можно было отбить.
— А почему мы боимся этих «карликов»? — говорила императрица с презрением. — Они могут разве что досаждать нашим берегам, ибо наш народ никогда не позволит им двинуться внутрь страны. Безрассудно тратить дорогое золото на иностранные корабли, которые будут не лучше тех игрушек, которыми мой племянник любил играть в детстве и в которые играет до сих пор, насколько я слышала.
Когда она прочитала записку императора и разорвала ее на кусочки, она сказала:
— Полагаю, что мой племянник хочет иметь корабли в качестве игрушек, но на этот раз чтобы плавать по морям. Он хочет пустить на ветер императорские деньги.
Она была так настойчива, что наконец император уступил, пойдя в этом против совета своих наставников, так она получила мраморную лодку. На этой лодке она теперь замыслила провести церемонии своего шестидесятилетия. В десятый лунный месяц того года все было подготовлено: тридцать дней празднования, отдых для всей страны и многочисленные награды и почести для ее верных подданных. Чтобы оплатить такие обширные празднества, чиновникам предложили отдать императрице одну четвертую часть своего годового заработка, она также объявила, что готова принять подарки ко дню рождения деньгами, чтобы все могли насладиться пирами и представлениями.
А в сердце своем императрица задумала и личное удовольствие для себя. За все годы, что Жун Лу был изгнан со двора, поскольку принял любовь одинокой наложницы, она не видела его лица. Та наложница уже умерла, и императрица обнаружила, что и гнев ее умер и был похоронен вместе с той женщиной и больше не было причины наказывать себя, наказывая и того, кого она по-прежнему любила. Она уже пережила возраст любви, и они с Жун Лу могли снова быть друзьями, родичами. Она позволила чувству овладеть ее умом. Слабое эхо тепла шевельнулось в пепле ее сердца, и было сладко думать, что она увидит его лицо, что они смогут сесть, забыв о глупых поступках друг друга, и поговорить о том, чем они были теперь, ведь ей вскоре предстояло отметить свое шестидесятилетие, а он уже перешагнул этот порог. Она послала ему письмо, а не указ.
«Я не говорю, что это не указ, — писала она, изящным почерком нанося на страницу твердые, но изысканные мазки. — Пусть это будет приветствие и приглашение, надежда, что мы снова можем встретиться со спокойным сердцем и мудрым умом. Приходи же перед церемониями моего шестидесятилетия. Давай проведем час вместе, прежде чем мы смешаемся со всем двором».
Она назначила день накануне дня рождения, час — пополудни; место — ее библиотека. И поскольку она знала, что Жун Лу презирал евнухов, она отослала даже Ли Ляньиня с поручением в город, велев ему осмотреть нефриты, которые поступили из Туркестана. После обеда погода была отличной, теплый день без ветра. Солнце лилось вниз в дворцовые дворы и светило на тысячи хризантем в их позднем цветении. Был уже десятый месяц года, но придворные садовники придерживали бутоны, чтобы в императорский день рождения цветы распустились в наилучшем виде. В своей библиотеке императрица сидела непринужденно в одеждах из желтого атласа, расшитых голубыми фениксами, и ее руки были спокойно сложены у нее на коленях.
В три часа она услышала звук шагов. Ее фрейлины широко раскрыли двери, и, глядя в коридор и еще дальше, она увидела высокую фигуру Жун Лу. К ужасу, ее старое сердце снова ожило.
— О, успокойся, сердце, — прошептала она, наблюдая, как он приближается. «Все еще самый красивый из всех мужчин», — кричало ее сердце! Но он был серьезен, она видела это, и он надел мрачные одежды: длинный синий халат из темного атласа и черную атласную шапочку. На груди у него было украшение из нефрита, а скипетр принца в его руках возводил невидимую стену между ними. Она сидела недвижимо, пока он не встал перед нею. Их глаза встретились, и он сделал попытку встать на колени, чтобы как раньше выразить свое почтение. Но она протянула вперед правую руку, чтобы остановить его, и, показав на два стула, стоявшие рядом, сошла с трона; легко держа его рукав между большим и указательным пальцами, провела его туда, и они сели.
— Положи свой скипетр, — сказала она.
Он положил его на маленький столик между ними, как будто это был меч, и стал ждать, когда она заговорит снова.
— Как ты жил? — спросила она и поглядела на него ласково, ее блестящие глаза неожиданно стали мягкими и нежными.
— Ваше величество, — начал он.
— Не называй меня ваше величество, — сказала она.
Он склонил голову и начал снова.
— Это я должен спрашивать тебя, как ты поживаешь, — сказал он. — Но я вижу это своими глазами. Ты не изменилась. Твое лицо — это то лицо, что я носил в своем сердце все эти годы.
Никто из них не вспоминал про годы. Теперь не было нужды говорить о том, что прошло. Ни одна душа не могла помешать любви между их двумя душами. Никого не существовало вокруг, когда они оставались вдвоем. Да, думала она, откровенно разглядывая его своими молодыми-старыми глазами, он все еще был ее, ее любимый, единственный человек, чья плоть принадлежала ее плоти, а ее плоть — его. Странно было любить его так сильно снова, но теперь уже без страстного желания, любить утешающей тихой любовью. Она вздохнула и почувствовала, как ее охватывает счастье.
— Почему ты вздыхаешь? — спросил он.
— Мне так много хотелось тебе рассказать, но сейчас, когда мы сидим лицом к лицу, я чувствую, что ты знаешь обо мне все.
— А ты знаешь все, что можно знать обо мне, — сказал он. — Я не изменился — с того самого первого дня, когда мы узнали, что значим друг для друга, — я не изменился.