-Да вы бы хоть консидера квид дикас, если не в состоянии нон квид когитэс! – внезапно и красноречиво обвинил власти Лайбе, всегда считавший, что, если мысли свои не контролируешь, так хоть язык прикуси (вольный перевод его любимого латинского изречения).
-Чего?! Это вы мне?! Да как вы смеете?! – не понял обвинений Игорь Владиленович – Не отдам лапшу! Вот теперь точно не отдам! Ешьте, Симеон Иоаннович, ешьте!
Изольда Львовна почувствовала непреодолимое желание сначала отдавить правую пуссиковскую ногу своим левым каблуком, а затем беспощадно разобраться и с самим мэром! Но внезапно на передний план борьбы за честное имя Александра Петровича Ковригина выдвинулась, вернее, заголосила его верная секретарша Светлана Курицына:
-Жулики! Прохиндеи! Никакой завод вам не нужен и люди тоже! Лишь бы пролезти наверх, а там хоть трава не расти! Только жрете! – Светлана недвусмысленно уставилась на властную парочку.
Все происходящее как-то стало приобретать весьма скандальный, даже мстительный оттенок, и он высвечивался все ярче и ярче.
-А вы, Изольда Львовна! Вы сами! Сколько раз он вас замуж звал?! Вы же ни себе, ни людям! Может и прожил бы дольше – горько запричитала Светлана – Бедный, бедный Александр Петрович! Никакая лапша теперь ему не поможет!
-Да! Женщины его любили – подтвердили заводские старики – А прожил бы дольше или нет – как сейчас решить?
-Я хотела, честно хотела! – оправдывалась Изольда Львовна – Не успела…
Оттолкнув в Игоря Владиленовича никому уже не нужную тарелку, Изольда Львовна зашмыгала носом и принялась утирать уголками черной косынки покрасневшие глаза. Ее дружно и громко поддержала женская команда:
-Ну почему так? Жил бы да жил! Такой хороший человек…
-Моих в Крым отправлял каждое лето.
-А моего в прошлом году на завод взял работать, никто не брал без аттестата. С условием, что вечернюю школу закончит. Вот боюсь, выгонят его новые хозяева.
-Нам ипотеку одобрили. Что сейчас делать?
-Ой-ей-ей! – водопадом потекли женские слезы.
-Не исправишь, ничего уже не исправишь! – закрыла лицо руками Изольда Львовна, к ее плечу виновато привалилась Светлана Курицына и заикала в такт рыдающему хору:
-Ик-ик… Дура я дура. Ну почему все так?!
Глобальное чувство всеобщей несправедливости, неразумности и несогласия с мировым порядком вещей охватило собравшихся, даже Царапкина с Пуссиком оно охватило. Симеон Иоаннович тихонько прошептал извинения за неуемный аппетит, а Игорь Владиленович поставил свою тарелку с куриной лапшой на стол и деликатно отодвинул ее от себя в знак солидарности с присутствующими.
Все так, как есть – и так, как будет – и не изменишь ничего – и смерть всегда приходит к людям – и не забудет никого.
Стало так тихо, что был слышен шелест молодых тополиных листочков на могучих многолетних стволах, уходящих прямо в небо над заводским парком, разбитым еще в далекие тридцатые годы прошлого века. Все как в детстве, когда мы, открывая впервые для себя смерть, сначала не можем смириться и принять конец любой жизни, не только своей. От жуткого ужаса и непонимания весь мир чернеет и исчезает на глазах. Как можно жить после такого знания? Стоит ли вообще жить после этого?! Но мы живем. И будем жить!
Так завершился девятый день после смерти Александра Петровича Ковригина. Завершился он уже спокойно и с достоинством, никаких скандалов больше не было, тарелки тоже никто ни у кого не отбирал, рыдающие женщины успокоились, накормили всех пришедших на поминки, затем убрали столы в заводском парке и разошлись.
Часть 3 Скука-мука
Часть 3. Скука-мука.
Глава 22. И снова здравствуйте, Николай Гаврилович!
Да, опять Чернышевский! Вы спросите: «Какое отношение имеет сейчас его весьма спорный роман к провинциальному российскому городку под названием Кулеши, а, тем более, к мстительному времяпрепровождению его жителей, и притом все большего и большего их количества?» Имеет, честное слово имеет! Как, к примеру, имеет отношение некий весьма рафинированный нигилист-мыслитель знатного рода, проживавший еще в девятнадцатом веке в блистательном Петербурге, к бывшему мастеру Кулешовского металлургического завода, такому же ярому стороннику западных либеральных взглядов на человека и общество, но в греческом их варианте, прозванному своими соседями и знакомыми Печенегом. Да, именно так!