Он молчал, силясь осознать всю ту ответственность, что так беззаботно взваливал на него наставник.
«Ну и как это понимать? Что значит стать истиной? Да ещё и для миллиарда людей… Стать их главной целью, желанием. Разве можно столь глубокую мысль уместить в такое маленькое божество, как я? О чём он только думал? И в каком это смысле последнюю волю? Да что вы, неужели вместе с этой идеей он собирается передать мне и свою собственную роль, как Бога?! Великий демиург…в голове не укладывается.»
Юноша ещё какое-то время собиравшийся с мыслями, наконец, вымолвил робкое «согласен», сам до конца не понимая, на что подписывается. Илинга расплылся в улыбке, и атмосфера вокруг неожиданно потеплела.
— Что ж, ты дал свой ответ, а теперь… — его голос резко сменился на торжественный баритон. Окарий замер в ожидании чего-то грандиозного, — Я, Илинга, признанный магистр Речи совета Восьмерых, а так же названный Бог Слова, сим назначаю тебя, Окарий, Источником Мудрости при храме Логоса. Носи этот титул с гордостью и да будем мы благодарны нашему демиургу.
— Благодарю! — подхватил юный бог и почтительно склонился перед учителем.
«Великая честь! И для кого? Для ничтожного божества, который только и занимался, что чтением книг, да уборкой пыли. Да, конечно, я провёл в храме почти всю свою жизнь, но неужели и правда достоин?!»
Ещё долго парень не поднимал головы, дабы не видеть усталые глаза Илинги, от чего бы неизбежно разревелся, как маленький. Однако, сколько бы он не стоял, опустив взгляд, сдержать переполнявших его чувств, было просто невозможно.
Окарий отбросил в сторону фамильярности и в тот же миг стиснул наставника в крепких объятиях, зарываясь носом в лоскутную накидку на его плече. Вздрогнув, мальчишка почувствовал, как большая тёплая ладонь легла ему на голову и заботливо пригладила встопорщенные волосы. Ещё никогда прежде он не чувствовал себя таким счастливым… и столь же опечаленным.
— Мой мальчик, — одними губами прошептал Илинга, но юноша его не слышал, — однажды ты простишь меня за такие слова, быть может не в этой жизни, но тебе ещё только предстоит коснуться источника мудрости.
С того дня Окарий с заметным удовольствием стал посещать библиотеку. В широких цветастых одеждах, положенных ему по статусу он любил думать о себе, как о чрезвычайно важной персоне в Поднебесье. Вместе с этим он временами ловил себя на самохвальстве и старался пресечь такое отношение к службе, осознавая, что является всего лишь младшим богом. Однако каждый раз ловя на себе почтенные взгляды окружающих, источник мудрости еле сдерживался, что бы не раздуться от гордости.
Дни стремительно летели вперёд. В библиотеке действительно стало оживлённее, как минимум из-за пары мелких божеств, что добровольно наводили здесь порядок, а случайные прохожие не отказывали себе в удовольствии лишний раз сюда заглянуть.
Окарий обходил залы своего собственного храма, раз за разом бросая долгий взгляд на пьедестал с пустым свитком. Дотрагиваясь до стекла кончиками пальцев, он с нежностью вспоминал добрую улыбку своего давно ушедшего наставника. А затем, еле слышно, юноша шептал ему молитву благодарности на тщательно выученном старом наречии.
Берег Стикс
«Όταν είναι κανείς νέος, είναι πολύ νωρίς. Όταν είναι
γέρος, είναι πολύ αργά.»
с лат. «Когда ты молод, то слишком рано.
Когда ты стар, то уже слишком поздно»
— Плывут немые облака, светла дорога, по ним, прозрачна и легка, скользит пирога...
Весло плавно разрезало водную гладь, мелодичный голос Лодочника эхом разносился по ущелью, растворяясь в лабиринтах скал и оседая на вершинах сосен. Очередной порыв ветра взлохматил длинные серебряные волосы, волнами ниспадающие из под низко надвинутого капюшона, однако Лодочнику не было до этого никакого дела, он продолжал грести, негромко напевая одну из тысячи запомнившихся песен.
— Скользит пирога над землёй в лучах рассвета, и мальчик спит в пироге той — похож на лето.
Стоило скалам расступиться, как тут же во все стороны брызнул свет. Серое ущелье сменилось густым сосновым лесом. Лодочник улыбнулся и смахнул капюшон, подставляя лицо тёплым лучам заходящего солнца. Он не впервые проходил по узкой реке, видел и эти скалы, и сосны, но всё же, каждый раз, не уставал любоваться природной красотой этого места. Вдыхать терпкий аромат хвои, закрывать глаза, слушая шелест травы с редким пением птиц. В такие моменты ему самому хотелось петь, в чём он, собственно, никогда себе не отказывал.