— И вот тебе третий факт: Мышьякофф выпустил семь учебников, по одному на каждый год, — никак не хотел успокоиться он, а её игнорирующее молчание — конечно же — принял за знак согласия: покопался в своей сумке и вытащил оттуда учебник, помахал им у неё фактически перед носом. — Намёк понятен?
Оставив эту вопиющую наглость без внимания, она подхватила одну из двух внушительных стопок и понесла её к библиотечной стойке, а когда вернулась — выяснив, что упомянутый учебник действительно существует, но оба школьных экземпляра на руках, — была встречена ехидным взглядом Малфоя, который не то слышал, не то догадался.
— Могу поделиться своим, — предложил он. — Совершенно безвозмездно.
— Спасибо, как-нибудь обойдусь, — бросила Гермиона и схватилась за вторую стопку, оказавшуюся тяжеловатой.
— Немыслимо! Грейнджер отказывается от знаний…
— Не удивительнее, чем Малфой, желающий помочь кому-то вроде меня, — сдавленно пробормотала она — раз уж всё равно собралась уходить, то какой смысл молча терпеть — и пошатнулась под весом толстенных фолиантов. В голову пришла запоздалая мысль, что надо было поделить их ещё на два захода, но очень хотелось сбежать побыстрее. Если они сейчас упадут и, не дай Мерлин, порвутся, мадам Пинс отлучит её от библиотеки на неделю, не меньше.
— Ой, да ради бога! — Малфой вскочил, отобрал у неё книги. — Клянусь, руки у меня действительно чистые, — и потащил их к стойке; шатался он при этом не в пример меньше её самой. Гермиона так и застыла на месте, удивлённо за ним наблюдая, и отмерла — принялась складывать многочисленные свитки с заметками, — только когда он вновь плюхнулся на свой стул и вдруг спросил:
— Кому-то вроде тебя — это ты про своё происхождение?
— Разве не ты и тебе подобные называют нас грязнокровками? — процедила Гермиона с каким-то мазохистским удовольствием. — Не думай, будто у меня короткая память. Даже не надейся, что я об этом забуду.
Ей хотелось однозначно дать ему понять: бессмысленно рассчитывать усыпить её бдительность, можно даже не пытаться.
— А хочешь знать, в чём на самом деле твоя проблема, Грейнджер? — спросил он вдруг почти беззаботным тоном.
— В достающем меня мелком заносчивом засранце, одном из кучки самодовольных чистокровных индюков с фашистскими замашками? — поделилась она своим вариантом.
— Если бы. В том, что в глубине души по какой-то невообразимой причине ты с этими индюками согласна. Разве тебе пришло бы в голову обижаться, назови тебя случайный прохожий с улицы, скажем, дурой?
— Сам ты дурак, Малфой, — снисходительно покосилась на него Гермиона. — Ты несёшь чушь.
— Нет, послушай! — он схватил один из немногих пергаментов, ещё не уложенных в сумку. — Считай его моим заложником! Так вот, ты точно знаешь, что умнее многих, чёрт, да ты умнее почти всех, с кем я за всю жизнь встречался, поэтому ты просто скажешь этому прохожему, что он сам дурак, как сейчас сказала мне, и пойдёшь дальше. Почему же вопли про нечистую кровь и бред о превосходстве из-за происхождения, точно волшебники — породистые собачки с рецессивным экстерьером, вообще способны задеть тебя, по факту — лучшую ведьму за последние сколько-то там десятков лет?
Да потому, что она чужая здесь и каждая сволочь не устаёт напоминать об этом, а все её достижения — способ доказать обратное, но у Гермионы скорее отсох бы язык, чем вылетело подобное признание.
— С каких пор ты заделался психоаналитиком? — поинтересовалась она с неприкрытым скепсисом.
— Ладно, как хочешь, — почему-то отступил он. — Учебник-то дать?
— Кажется, я уже сказала, что обойдусь.
— Думаешь, я мог подготовить фальшивку, чтобы подшутить над тобой на зельях? Или даже подставить, изменив рецепт так, чтобы получилась какая-то отрава? Вообще-то, на меня похоже… А, ладно, ты всегда можешь заказать себе экземпляр во «Флориш и Блотс».
Именно так она и собиралась поступить, но после его слов засомневалась, однако предположить, что он договорился с книжным магазином о какой-то каверзе, было, наверное, чересчур. Да и почту проверяют.
— Заложника своего мне верни, — сухо потребовала Гермиона, и Малфой безропотно послушался. Вряд ли можно было исхитриться как-то его проклясть, но она всё же проверила парочкой выявляющих заклинаний.
— Ещё один будущий параноик с постоянной бдительностью на мою голову, — он упёрся подбородком в сложенные на столе руки и посмотрел на неё со странной грустью.
Никакого стеклянного марионеточного взгляда, полная достоверность. Но так и работает хорошее заклятие Империус: не отличить, а иначе оно не стало бы непростительным. От контраста внешней естественности его поведения и страшной сути по позвоночнику пробежал холодок, и Гермиона, впервые с той знаменательной встречи возле библиотеки, присмотрелась к нему действительно внимательно, не пытаясь игнорировать сам факт его существования.
Малфой всегда был довольно тощим, но сейчас его можно было назвать скорее болезненным. Странно, но ему шло. Делало не таким противно-кукольным, более мужественным, и в то же время будило внутри неё что-то слишком похожее на жалость. Она хотела задавить это чувство, но не смогла: ему явно приходилось несладко. Может быть, когда наконец-то получится освободить его от гнёта чужой воли — и не убить в процессе, пожалуйста, — он сумеет пересмотреть свои взгляды? Нельзя же оставаться верным тем, кто делает с тобой такое… Это уже за гранью.
Никто ведь не потребует от него перехода на светлую сторону и активного участия в войне на их стороне — простого нейтралитета было бы достаточно: уже минус один враг, минус лишняя угроза и повод для беспокойства. Если только Малфой не пошёл на это добровольно, с полным пониманием и одобрением происходящего. Сама Гермиона не смогла бы, но она не расист-фанатик, верно? Откуда ей доподлинно знать, на что способны подобные люди, где проходит для них граница допустимого? Конечно, прочитанные после возрождения Волдеморта биографии нескольких нацистов дали ей примерное представление, но не всеобъемлющее. Точно сказать она не бралась, потому что в тех книгах не было пределов: ничто не казалось их персонажам слишком ужасным или недопустимым.
Но это же Малфой! Высокомерная задница, человек-заносчивость и человек-самомнение. Пошёл бы он на такое, сумел бы придавить себя до такой степени, даже при желании? Гермиона всё же сомневалась: слишком рафинированным цветочком, не знавшим реальных проблем и трудностей, он рос. Неоткуда было в нём взяться стержню, негде было закалиться, осознать, что есть вещи поважнее собственных желаний.
Малфою тем временем, похоже, наскучило молчание.
— Ты взрываешь мой мозг, Грейнджер, — протянул он с усмешкой.
— А? — Гермиона могла только надеяться, что это не прозвучало настолько же растерянно и жалко, насколько она сейчас себя ощущала, ведь именно взорвать ему мозг — по сути — как раз и было её планом. Неужели Малфой как-то вызнал про зелье или заклинания и догадался? Проследил?
— То делаешь вид, что я не существую, то устраиваешь мне сцены, только что минут пять смотрела, будто я какой очередной неудачный эксперимент Лонгботтома на уроке зельеварения, а сейчас вот изображаешь кролика перед удавом. Такая непостоянная…
— Чего тебе от меня надо? — спросила она устало и самую капельку облегчённо: случайное совпадение слов, не более. Если только не вспоминать, как он однажды намекал на Сириуса. «Как пёс». Но сейчас было совсем не похоже на тот раз: совсем другие интонации. Однако в данный момент он не был обычным собой. Чёрт, так можно запутаться до совершеннейшего умопомрачения.
— Понять. Люблю загадки, Грейнджер. Вот как ты ко мне относишься: ненавидишь, презираешь, боишься, интересуешься? Столько противоречивых сигналов… сейчас, к примеру, напряжённая работа мысли во всё лицо.
— Не выдумывай глупостей, — Гермиона демонстративно задрала нос. — Мне совершенно на тебя плевать.