- Ты с ума сошла? Что за вопрос?
- Обычный вопрос, прошу назвать идеальное для тебя место в данной ситуации.
- Николь, я не женюсь, не собираюсь, не хочу, и мне нельзя, все факты говорят о том, что этот вопрос ни к чему.
- Да знаю я, что ты не женишься! Ну, я же прошу пофантазировать, тебе трудно? У тебя нет воображения?
- Ох, Будда! Николь, спи давай! – Девушка опустила руку до конца, и взяла член в ладонь. Сандо был возбуждён, и она стала плавно водить рукой по боеспособному оружию. – Это тебе не поможет, - прокомментировал наёмник, - я не буду рассуждать обо всяких глупостях.
- Если я не могу рассчитывать в реальности разделить с тобой свою судьбу, почему я не могу помечтать об этом?
- Мама родная, мечтай, кто запрещает?
- Хочу с тобой вдвоём.
- Ты слишком много всего хочешь со мной вдвоём, притом, что изначально договорились только на секс.
- Которого до сих пор нет!
- Почему нет? В какой-то степени есть, может не совсем тот, которого тебе хочется… - Ему пришлось прервать свою речь, потому что действия Николь внизу, под одеялом, начали туманить рассудок. Пришлось подключить всю свою закалку и выдержку, чтобы не простонать. Но женская рука, ласкающая член – это даже для наёмника наслаждение, пусть он и отрекшийся от обычной жизни. Как давно у него не было ничего подобного!
- Я продолжу? – украдкой спросила Николь, среагировав на возникшее молчание. – Я никогда не видела кончающего мужчину.
- Не могу сказать, что это захватывающее зрелище неописуемой красоты, - хохотнул Сандо сквозь зубы, принимая решение, сдерживаться или расслабиться, и получить разрядку тоже? Как быть? В этом же ничего такого? Николь остановилась, не получив одобрения. Наёмник дёрнул бёдрами. – Продолжай…
- Раз уж ты дал мне «спасибо», - вернула движение своей руки Николь, - то разреши дать тебе «пожалуйста».
Сандо не понадобилось много времени, чтобы достигнуть экстаза. Откинув с себя одеяло, он прорычал в кулак, чтобы не огласить всё крыло особняка этим диким звуком. На долю секунды он улетел куда-то ввысь, оторвавшись от происходящего, а когда приземлился обратно, то механически нащупал Николь, прижав к своему боку. В его памяти возникла другая, единственная, с которой когда-либо он испытывал что-то подобное. Из-за выключенного света, хотя у золотого и было развито ночное зрение, если не присматриваться, можно было представить рядом с собой именно ту, и на мгновение Сандо почудилось, что так и было, и календарь отмотал около двенадцати лет назад, и на его плече чёрные длинные волосы его возлюбленной, которая не дождалась его из армии, а ушла к другому, богачу, вышла за него замуж, в чём после горько раскаялась, но было поздно. И они провели с ней всего две ночи вместе.
Резко поднявшись, Сандо быстро оказался в ванной, включив воду, умывшись, смыв с живота сперму, после чего уставился в зеркало над раковиной. Он не имеет права лишать невинности Николь, пока жив призрак другой, а он никогда не оставит его. Он слишком сильно любил. Он слишком однолюб, чтобы смириться и жить дальше, как ни в чём не бывало, с новой. Что ж это за сердце у него такое, если смерть прервёт любовь, которую он испытывал? Пусть даже это сердце едва не рассекли напополам. Вода из крана продолжала течь, к ней присоединялись капли, капающие с мокрого лица Сандо. Ему хотелось бы, чтобы этот поток унёс воспоминания, чувства, чёрную печаль, его самого, всё, что мешало ему безропотно служить долгу золотого и не реагировать на мешающиеся побочные явления. Одно из них возникло рядом, сунув руку под струю воды. Взгляд его опустился на отражение Николь в зеркале. Понявшая, что что-то случилось в душе воина, она молчала, поджав губы, и смотрела на свои пальцы под прозрачной водой. Сандо глядел на неё минуту, две, пять. Они не меняли положений, голые, немые, среди белизны и яркого света ванной комнаты. Губы Николь дрогнули, но она, в отличие от обычного своего поведения, не сорвалась, а всё так же без слов стояла, пока по её щеке не потекла одинокая слеза. Не зная, что именно стряслось внутри Сандо, она ощутила, как далёк от неё он стал, каким до сих пор не её он продолжает быть. Раскаиваясь, что невольно причинил боль своим ностальгическим рывком, мужчина выключил воду, повернув рычажок и, отвернувшись от зеркала, обнял Николь, прижав к себе.
- Прости, - не уточняя, в чём его вина, сказал Сандо.
- Если тебе не хорошо со мной, - на грани выдержки промолвила девушка, - то уходи и больше не возвращайся. Я уеду в Синьцзян, потому что не вынесу быть рядом, но не с тобой. Я вообще без тебя больше ничего не вынесу. Ни есть, ни спать, ни дышать.
- Я никуда не уйду, Николь, - поцеловал её сверху в макушку Сандо, погладив подрагивающее от прохлады плечико. Босые ноги стояли на кафеле и подмерзали. – Я обещал, поэтому буду с тобой, пока тебе самой не станет достаточно. Я уйду, когда ты мне укажешь на дверь, не раньше.
- Так, тебе было нехорошо?
- Мне было слишком хорошо, Ники, - назвал он её так, как называли её в семье, те, кто её любил и относился к ней с заботой и нежностью. Девушка даже подняла удивленные глаза. Он улыбнулся. – Иногда, когда очень хорошо, бывает плохо, как от лишнего алкоголя бывает похмелье, так и после оргазма иногда бывает отходняк… И вообще, чего ты тут стоишь на холодном полу, а? Что хочешь себе отморозить, почки или яичники?
- На что мне яичники, ты всё равно бесплодный, - вытерла она влажные глаза, успокаиваясь.
- Дура ты китайская, - устало выдохнул Сандо и, подняв её на руки, понёс в постель.
***
Эдисон Чен отбыл в неизвестном направлении, что напрягло многих. С другой стороны, без него с его ордой телохранителей стало тише и просторнее. Во дворце, можно было так сказать, остались одни свои. Дни потекли размеренно, без происшествий. Где-то через неделю после Эдисона уехал и Хангён, попрощавшись со всеми и в коем-то веке поставив в известность хозяев о своём перемещении. Из-за отсутствия этих двух братьев погрустнели Виктория и Джессика. Фэй, хотя и была близка с Эдисоном, не отличалась способностью унывать, как истинная христианка принимающая уныние за смертный грех, а потому всегда доброжелательная, улыбчивая и на подъёме.
Дами пыталась приглядываться к своей китайской подруге, но не находила, к чему придраться. Ничего подозрительного. О седьмом сыне и матери Джексона по-прежнему никакой информации не имелось, и рассказывать Дракону было не о чем. К счастью для его сестры, он и не звонил ей, будто забыв о её существовании. Близился август, вскоре должен был быть его день рождения, неужели он ждёт, что Дами первая позвонит по этому случаю? А позвонить-то в любом случае придётся, нельзя же не поздравить единственного брата? Будет ли он как-либо отмечать этот день? Дами помнила последний день рождения Джиёна, который он отметил вместе с семьёй, лет восемь назад, до того, как стал главой сингапурской мафии. С тех пор он оттуда почти не высовывается, и как проходят его «нерабочие» будни, сестре неведомо. Наверняка рядом будет этот омерзительный Дэсон, давний товарищ брата Сынхён, излишне увлёкшийся наркотиками и алкоголем. Наверняка снимут десяток стриптизёрш и проституток. Чем ещё себя развлекать наркобаронам, торговцам людьми, убийцам и коррупционерам? Не в филармонию же идти.
Энди дал очередной, третий больше чем за месяц выходной стражам жены, оставив её под собственным присмотром. Ему сегодня никуда не нужно было ехать, окруженный синеозёрными, он с удовольствием проводил свободные часы в уединении с молодой супругой. Не обладая излишними прыткостью и пылом юности, Энди не тащил Дами в постель при каждом подворачивающемся моменте, а наслаждался её очаровательным обществом в любом виде, будь то беседы, прогулки, совместный просмотр фильма или игра в настольный теннис. Стол для последнего был неподалёку от спортивного зала, где занимались бойцы и наёмники, и Дами не отказывалась размяться за этой подвижной и развивающей ловкость игрой. В особняке так же был и кинотеатр на десять человек, с удобными креслами и огромным экраном, но им почти не пользовались. Энди предпочитал смотреть телевизор в спальне, и не любил совмещать фильмы с едой, к чему приходилось приспосабливаться Дами. Она не видела ничего зазорного в том, чтобы смотреть шоу или кино, при этом жуя что-нибудь, но её взрослый муж считал, что это плохо влияет на пищеварение, поэтому не приветствовал ничего съедобного в процессе визуального просвещения.