- А я познакомился, - хищно оскалился Эдисон.
- Так, ты его уже нанял?
- Да, он изучает объект. Сказал, ему нужно три-четыре недели, чтобы подготовиться, а потом ещё столько же, чтобы выполнить задание. Дорогой парень, но зато качественно делает работу.
- Что ж, желаю тебе удачи, надеюсь, твой план сработает. - Энди поднялся, показывая, что с него достаточно беседы, он устал и хочет с дороги заняться другими делами. Эдисон тоже встал.
- И я надеюсь, что сработает, потому что иначе… если опять что-то пойдёт не так, и жертва сорвётся с крючка, я буду точно знать, что виноват ты, Энди, потому что кроме тебя я никому, вообще никому об этом не рассказывал!
Второй сын Великого Уйгура вышел из кабинета, а глава синеозёрных лишь спустя пару минут, когда растаяли звуки шагов. На этот раз он ни словом не обмолвится Дами, и посмотрит, просочится информация или нет? Неужели всё-таки эта драконья кровь так красиво и умело лжёт ему? Неужели она – враг?
Энди щёлкнул пальцами в коридоре, и к нему подоспел Уоллес Хо, слегка наклонившийся, чтобы босс отдал распоряжения негромко, и его слова не достигли лишних ушей.
- Поставить глушители на сигналы мобильной связи по всем гостевым комнатам, обойти всё с обыском на проверку жучков, перетряхнуть всю прислугу, всех горничных, всю охрану! Так, чтобы этого не видел Эдисон. Телефоном пользоваться только проводным, скажи об этом всем: Эмбер и Генри, Цянь, Николь – всем! Без глушителей оставьте только мой кабинет.
Цинхайский предводитель мафии дошёл до своих покоев в плохом настроении. Пока отдавал приказы и повеления, вновь осознавал всю суть своей жизни, всю шаткость положения, всю серьёзность этих вечных, непрекращающихся интриг. Он так надеялся хотя бы в таком почтенном возрасте, во втором браке найти покой и пожить в радость, но не на тот путь он встал давным-давно, а сейчас поздно что-либо менять.
Ополоснувшись и переодевшись, всё такой же хмурый и готовый выводить потихоньку Дами на чистую воду, Энди распахнул двери в её спальню без предупреждения. Девушка лежала в кровати, хотя было почти двенадцать дня. Когда он уезжал, она себя плохо чувствовала, не заболела ли? Но на лице Дами сияло выражение, противоположное выражению угрюмого мужа.
- Ты ещё не вставала? – чуть небрежно и недовольно спросил он, заведя руки за спину. Она подняла ладони и протянула их в его сторону, как будто её привязали и сама она подойти не могла.
- Энди! У меня немного кружилась голова, а знаешь, почему? – Он передёрнул плечами. – Я вчера приглашала к себе твоего доктора, и он подтвердил: дорогой муж, я вскоре подарю тебе ребёнка!
Пальцы Энди расцепились, и руки упали по бокам. Ещё раз, словно заново, взглянув в глаза Дами, он разглядел конец своего владычества и возможность личного счастья. И то, и другое находилось в протянутых к нему тонких пальчиках сестры Квон Джиёна.
========== Разрушение идиллии ==========
Кассия отцвела, на смену ей запахло жасмином, да так навязчиво и медово, что Дами избегала трапезничать с той стороны особняка, где разносился дурман кустарников, приманивающий насекомых, так и вьющихся над распахнутыми лепестками со сладкой сердцевиной. Жужжание их не раздражало, но настораживало близостью этих самых летающих созданий, отбиваться от которых мало удовольствия. Зачатое в чреве дитя пока носилось незаметно, и плохого самочувствия почти не случалось, но обострённое восприятие запахов и звуков настигало моментами, и нос спешилось спрятать подальше от резких и досужих благоуханий, а уши увести от громкого, шумного, мешающего.
Дами с Фэй, в истоме, обмахивались бамбуковыми веерочками, расписанными цаплями и грустными ветвями ив; горизонт, накалённый и выпуклый под солнцем, был пыльный и песочный, но зато воздух не наполнился ничем, кроме тенистой духоты и влаги от политой зелени под балконом. Запах земли и сырой почвы Дами нравился, и это – привязанность к прежде не замечаемому, она понимала, тоже было признаком беременности.
Служанки уносили опустошённые стаканы, когда одна из них вошла, чтобы оповестить:
- Госпожа Лау, господин зовёт вас, чтобы приветствовать гостя.
- А кто приехал? – лениво повернула она лицо, остановив размеренное сгибание запястья.
- Господин Ву Ифань. – Фэй и Дами переглянулись, привычно, уже освоившись, как понимающие без слов подруги. Во взгляде не было вопроса или уточнения, всего лишь констатация «опять суета», и в то же время лёгкая радость, что зашевелилась хоть немного жизнь этого дворца, иногда казавшегося вечно сонным, несмотря на то, что людей в нём всегда было достаточно. И если бы можно было в этом туго натянутом лете, каменно спящем особняке заниматься тем, чем хотелось бы заниматься, Дами не жаловалась на бездеятельность.
Ву Ифань был пятым сыном Дзи-си. Ему было чуть за тридцать, на год или два ближе к четырём десяткам, он шёл по старшинству за уехавшим Хангёном и сразу перед Цянь. Окружение Энди и люди, обслуживающие его дом, как слышала Дами, поговаривали, что эти двое, появившиеся друг за другом, брат и сестра, забрали себе всю красоту, хотя и были от разных матерей. Ифань давным-давно жил в Нью-Йорке, бросив учёбу в Сеуле, где провёл молодость, и за последние десять лет превратился по манерам и привычкам в натурального американца.
Представленная ему Дами оценила верность слов о его красоте; редко можно было встретить сочетание азиатского и европейского так, чтобы оно покоряло и завораживало, а не казалось бездарно, пародийно сляпано, как карикатура на какого-нибудь серьёзного интеллигента, пытающегося совместить несовместимое и превратившегося в посмешище, но первое впечатление от Ифаня было именно волнующим и иступлённым, как при входе в кафедральный собор, он заставлял задержать вдох на полминуты, прежде чем отмереть и осознать, что это живой мужчина, а не картинка. Высокий, статный и со всех сторон как по лекалу божественного искусства, пятый сын был готовым шаблоном для идеального актёра в героических фильмах, или любовных драмах. Когда-то он и пытался найти себя на съёмочной площадке, но карьера не задалась, ни то от отсутствия таланта, ни то от отсутствия целеустремлённости, предполагающей серьёзное отношение к избранному ремеслу. Впрочем, серьёзно чем-либо Ифань до сих пор не занимался, имея какие-то акции, приносящие доход, иногда участвуя в каких-то сделках, приносящих выгоду, иногда просто получая деньги от отца, в силу щедрости того по отношению к своим отпрыскам. Единственное, что все утверждали наверняка, так это то, что Ифань, как и Генри, из тех детей, кто напрочь отрицал для себя участие в преступной деятельности семьи. Потому, возможно, и уехал подальше.
Но углубляясь в наблюдение за пятым сыном, Дами всё сильнее забывала о впечатлении первых мгновений, осознавая, что надменность и холодность Эдисона Чена, давящие и заметные, просто ничто по сравнению с холодностью и надменностью Ву Ифаня. Его имя можно было бы заменить словом «надменность», и это попало бы в точку, не требуя больше никаких дополнений к описанию, чтобы представлять себе лицо, голос, взгляд Ву Ифаня. Он не был презрительным, чтобы унижать кого-то или задевать сарказмом, нет. Его заносчивая гордыня, обледенелая тем самым холодом характера, тем и отличалась от презрения, что застыла в равнодушии, как мошка в янтаре. Презрение требует отвращения, или неприязни, или ненависти, или хотя бы жалости, а в Ифане не было ничего, кроме западного пофигизма, где собственная индивидуальность рассматривалась уникальной не по причине эгоизма, а по причине законных прав, сотни научных аргументов и толерантных доказательств, что быть отстранённым и безучастным – это хорошо, это свобода, это современный выбор и забота о других, и его нежелание ни во что вмешиваться и к чему-либо привязываться – это высшая степень развитого, цивилизованного человека, а эгоизм совсем другое, и не надо приплетать. Ко всем бедам, Ифань и не пытался никого ни в чём убеждать, объяснять что-то, затруднять себя уточнениями, которые помогали бы ему быть понятым; за первым же ужином в честь знакомства, он произнёс столько незаконченных фраз, что Дами прониклась его скучающей позицией, когда договаривать что-либо не трудно, но незачем, новых слов не изобрели, старые всем известны, мысли у каждого собственные, навязывать чужие ни к чему, и каждый волен оставаться при своём мнении, суть общения – обменяться основной информацией. И то, если о ней спрашивают и она имеет практический смысл.