Золотой подготовил две записки. Первая предназначалась Сандо. В ней он подробно и прямо излагал произошедшее: разоблачение Викторией, её шантаж, вернее условие. В конце Джин задал вопрос, как быть? Хотя тут же, выше, уже изложил, как намерен действовать по собственному усмотрению. Вторая записка адресовалась Дами. Её написать было сложнее, Джин только знал, что она должна её прочесть каким-то образом во время их объяснения, чтобы поняла происходящее. И на тонкой внешней стороне листка он вывел: «Молча читай и не слишком меня слушай». А потом, тщательно подбирая каждое слово, он кое-как открыл большую часть случившегося, но без таких подробностей, которые излил Сандо. «Цянь выследила нас и всё узнала, - писал Джин, - она пригрозила всё рассказать Энди. Чтобы они не могли и подумать, будто ребёнок мой – я солгал, что мы сошлись недавно, что это вышло случайно, и никакой любви нет. Прошу, подыграй, пойми, на каком краю мы находимся. На какое-то время придётся разлучиться, но при первой же возможности мы поговорим и решим, как быть дальше». Джин перечитал. Нужно ли сообщать Дами, что Виктория хочет его в свои возлюбленные? Нет, это он обязан сказать ей лично, без посторонних.
Записку Сандо Джин спрятал под чехлом его боевой палки. Туда бы не рискнула соваться никакая прислуга, да вообще никто, оружие наёмников – их святыня, и за прикосновение к нему можно остаться без рук. Зато Сандо сам сразу заметит, что палка стояла немного иначе, полезет проверять и обнаружит послание. Устроив всё и наспех перекусив перед сном, Джин завалился на кровать и забылся. Утром его ждал душ, завтрак, а затем наступала очередная смена дежурства, на котором его встретили кричащие и возмущенные глаза Дами, не понимающей, почему он не пришёл ночью? Ведь она отводила Сандо и Джексона пройтись перед сном, давала возможность Джину проникнуть в её покои, но он не пришёл! Не явился к ней, когда нет Энди, а такие ночи выпадают не часто! Но что-то в лице возлюбленного подсказало ей, что причина отсутствия была не шуточная, и всё гораздо хуже. Дами интуитивно напряглась. Но они не могли ничего сказать друг другу, задать вопрос, намекнуть. Марк был рядом, служанки были рядом, Фэй была рядом. День длился и тянулся, а им становилось всё неуютнее. Когда после обеда Виктория подошла к госпоже Лау и предложила той зайти к ней после ужина и выпить вдвоём чай, Джин едва не стал подавать знаки, но не сделал этого, владея собой. Дами тоже никак не проявила тревогу, но мужчина чувствовал её, он не спрашивая и не касаясь ощущал, как идут вибрации от любимой, переживающей непонимание и житейский испуг от неизвестности.
Наконец, часы стражи закончились, и появились вновь Сандо и Джексон. Разумеется, нечего было и думать по лицу вольного брата угадать, прочел он записку или нет? По такому лицу никогда и ничего не угадаешь. Но когда Сандо менялся с ним местами, Джин что-то почувствовал. Он ничего не видел, никто ничего не видел, не услышал и не заметил, но в его кармане оказался ответ. Такова была скорость и ловкость рук лучшего воина Утёса богов. Движения его стремительных пальцев могла зафиксировать только камера, которая выдала бы это при замедленном просмотре. Но камеры сейчас нигде не было, а людское зрение оказалось бессильным. Джин поспешил уединиться в комнате, развернув бумажку: «В тонур** дракониху. Какая верность? Какой стыд? Какие обязательства? Хрен ей длиной с Ванличанчэн***! Ты знаешь, что ты должен делать». Вот и весь сказ, вот и все советы. А стоило ли ждать от Сандо чего-то иного? «Послать подальше Дами! Ха! – подумал Джин. – Говорить легко, а мог бы он сам?..» Золотой не закончил фразы, досрочно поняв, что Сандо смог. Именно так он и сделал с Николь. И хотя ничего будто бы не произошло и наёмник, беззаботный и совершенно прежний, не грустнее и не веселее, продолжал исполнять свою охранную миссию, ходить на тренировки и есть на завтрак полусырое мясо с кровью, Джин знал, что в сердце Сандо что-то ёкнуло. Они не обсуждали отъезда Николь, и друг не знал о ночном звонке той, когда она просила забрать её, украсть у брата, но Джин помнил ту ночь, когда Сандо ворвался в комнату, разбудив его, и заявил, что сестра Николаса Тсе теперь его женщина. Это был неповторимый момент, возможно, никто и никогда не увидит больше проявления чувств Сандо, но Джин увидел и сохранил в памяти. И он знал, что наёмник привязался к девчонке, прикипел к ней, не просто спал, а испытывал к ней что-то, он был с ней счастлив настолько, насколько ещё мог быть счастлив такой тип, как Сандо. Но Николас забрал сестру, не прося дозволения, а золотой не пошевелил и пальцем. Он остался по стойке «смирно» на своём посту, не дёрнувшись, не выдав себя, не обнажив эмоций. Он знал, что должен делать. И советовал именно это держать в голове и Джину. Может, он прав? Может, именно это и спасёт всех, если золотой на первое место поставит долг, как и собирался, и не станет отвлекаться?
Джин уничтожил ответ товарища, мелко порвав и подпалив. Он не умел заставлять исчезать записки по-другому, поэтому приоткрыл окно, чтобы запах палёного быстро улетучился. Впрочем, он и не сильно-то появился от крошечного клочка. Помыв руки с жидким мылом, чтобы и от них не пахло гарью, молодой мужчина привёл себя в порядок и отправился к Цянь.
Та приняла его, оставив сразу же одного в комнате – ей пора идти на ужин, - и Джин сел за ширму. По тому, как легко в его распоряжение Виктория оставила свои вещи, можно было угадать, что секретов она не имеет, либо же столь изворотлива, что хранит их таким образом, что никто не найдёт. Документы, переписки, бумаги? Даже её мобильный телефон остался у зеркала, но, конечно, он был на пароле, и волноваться не о чем. Или у неё камера где-нибудь, чтобы проверить, будет ли Джин копаться в ящиках и искать что-либо? Джину нечего было искать, он не подозревал Цянь ни в покушении на Хангёна, ни в попытке отравить Николь. Она вряд ли могла послужить и доступом к седьмому сыну – Исину, но вот доступом к Синьцзяну в целом – могла. И с этой точки зрения ценность Цянь была велика.
Занимая себя рассуждениями, Джин всё-таки прошёлся несколько раз по спальне, изучая глазами, но без рук, принадлежности на прикроватных тумбочках, туалетную воду, косметику перед зеркалом. С годами он понимал, как нетрудно внешне себя держать хладнокровным, безмятежным, как можно с лениво-утомленным видом прохаживаться в чужой спальне, ожидая якобы не имеющего большого значения разговора. Но даже к тридцати трём годам он не научился ничего не чувствовать и заставлять молчать себя внутри. Джин боялся, что начнёт страдать, и эти страдания помешают быть рассудительным и выдержанным.
Раздались шаги; когда они стали чёткими, то узнались. Обе пары ног, а за ними ещё две – телохранителей. Виктория что-то рассказывала, а Дами слушала – её не было слышно. Джин вернулся за ширму, чтобы не быть замеченным стражами. Дверь открылась. Цянь говорила своим грудным, женственным голосом:
- Молодые люди, подождёте здесь? Я хочу сменить наряд. – Узнавший, что у девушки был выкидыш, Джин с тех пор стал различать в этом голосе какие-то ноты несостоявшегося материнства. Было в нём нечто трогательно заботливое, направленное в никуда, обесцеленное, по-женски важное и чуточку властное, но всё равно безусловно отдающее. В Дами этого не было, несмотря на то, что она ждала теперь ребёнка, о чём пока почти никто не знал. – Проходи, Дами, присядь.
Дверь закрылась. Джин набрал воздуха в грудь, чтобы выйти. Ещё раз прислушался ко всем звукам.
- Мы одни. Можно, - сказала Цянь, и золотой вышел. Он увидел удивленную Дами, смотрящую на дочь Дзи-си и не понимающую, кому она это говорит? Но когда со стороны окна какая-то тень загородила часть света, сестра Дракона вздрогнула и поднялась, плавно, боязливо, будто обнаружив заговор против себя. Она ещё с ночи заподозрила что-то неладное, а здесь, выходит, совсем какая-то чертовщина! – Не буду вас смущать, - прокомментировала Вики, - не шумите только, - тихо завершила она и отступила в гардеробную.