Потому что больше ничего не было.
Пожалуй, бессмысленно и вспоминать.
Она стоит в садовом чулане и стягивает с рук перчатки. Вешает соломенную шляпу на крючок. Что-то коротко говорит главному садовнику. Вспоминает про стакан воды. Открывает заднюю дверь, проходит через застекленный зимний сад по черно-белым клеткам пола в фойе. Здоровается со служащим, занятым работой. Входит в кухню, тихо кивает прислуге, стараясь быть незаметной. Подставляет пустой стакан под кран. И тут: крик со двора, громкий крик, доносится через окно. Поднимает глаза и видит, как взбесившаяся вороная лошадь встает на дыбы. Мистер Купер пытается удержать поводья.
Ее сын Алексей, только-только отпраздновавший пятнадцатое лето, лежит на земле.
Она уронила стакан в раковину — хрустальные осколки разлетелись крошечным взрывом — и понеслась к парадным дверям. Распахнула их настежь — в ее изящных руках откуда-то взялись невиданные силы — и бросилась во двор. От каждого удара сердца все внутри содрогалось. Мистер Купер с воплями пытался сдерживать лошадь, которая ржала и била копытами. Но никакие препятствия не могли помешать Александре добраться до сына, хоть она чувствовала, как лошадь колеблет воздух вокруг нее и взметает копытами гравий.
Кровь. Много крови. Мальчик был бледен и недвижен, словно камень. Словно белый камень. На землю лилась багровая струйка, собираясь в лужицу вокруг его головы. Волосы слиплись от свежей крови. Глаза были закрыты.
Она схватила сына за плечи и прижала к груди. Прокричала его имя. Обвила руками безвольное тело и стиснула в объятиях со всей силой и любовью, какие только в ней были. Ей показалось, что она ощутила несколько последних ударов его сердца. Слабых, призрачных. Словно завитки дыма, растаявшие так же быстро, как появились.
Она чувствовала, как он ускользает. Как четырнадцать зим исчезают в небытии.
Ей сказали, что лошадь что-то испугало. Вспышка яркого летнего солнца в витражном оконном стекле. Вспорхнувший из гнезда дрозд. Кобыла сбросила с себя его тонкое тело, словно куклу. Он ударился головой о булыжники и умер, не успев и вскрикнуть. Ей доказывали, ее уверяли, что мальчик ничего даже не почувствовал. Но никакие уверения не могли успокоить демона в груди Александры. Многие дни она провела у безжизненного тела сына; она велела агентам из похоронного бюро научить ее обмывать тело и исполнила омовение с той же любовью, с какой делала это, когда мальчик был жив, нежно проводя землисто-желтой губкой по его перламутровой коже. А ведь при жизни он всякий раз устраивал такой кавардак, когда его нужно было купать! Ей приходилось буквально силой держать сына среди брызг воды и пены, чтобы вымыть ножки, плечи, крохотные пальчики: он заливался радостным хохотом, а она пыталась сохранить самообладание и быть рассудительной матерью. Воплощенная картина умиротворения. А теперь он лежал тихо и совсем не возражал против купания.
Быть может, именно тогда она решила, что эта неподвижная вещь — не ее сын. Что было еще что-то неуловимое, некогда вдыхавшее жизнь в это мертвое тело. Мальчика похоронили со всеми почестями, и тот же оркестр, что играл на его дне рождения, пригласили для похорон. Григор, конечно, оставался в постели — он взвалил на себя вину за смерть сына и теперь едва мог подняться под этой тяжестью. Демон в ее груди рос и становился все шумнее, и муж стал ей противен. Пока гроб опускали в землю, она стояла молча, не обращая внимания на соболезнования других скорбящих.
Ей в голову пришла идея. Это случилось как-то ночью, когда она лежала рядом со своим спящим мужем, праздным и прикованным к постели. Закольцованная пленка, на которой Алексей выходил из тени усадьбы и снова убегал в ту же тень, вдруг развернулась. Ощущение было таким, словно, посмотрев один и тот же отрывок фильма сотню раз и не видя ничего нового, на сто первый она мельком углядела деталь, которую только она одна могла увидеть.
У нее появился план.
Григор умер. Глупец. Умер вскоре после похорон сына. Однажды она просто проснулась и обнаружила его мертвым, вот и все. Бедный Григор. Сердце в его груди просто налилось слишком большой тяжестью. Она ненавидела его за трусость. Оркестр едва разошелся, как пришлось снова собираться и играть на погребении губернатора-регента, которого должны были торжественно похоронить рядом с покойным сыном. В администрации воцарился хаос; прежнего главу только предали земле, как его молчаливая, мрачная жена уже была поспешно коронована вдовствующей губернаторшей, призванной править южным краем вместо мужа.