Так и протекала жизнь старого сыча без всяких треволнений, пока как-то раз, когда он по обыкновению нес свою вахту на ветке, спокойно оглядывая темный подлесок в поисках грызунов, ветка не закачалась легонько, извещая, что что-то или кто-то примостился рядом с ним.
Он оглянулся и увидел белку.
— Уходи, — сказал сыч.
— На что ты смотришь? — спросила белка.
— Ни на что, — ответил сыч, не желая вступать в разговор. Ему нравились уединенность и одиночество, и он желал, чтобы белка отнеслась к этому с уважением.
Та склонила голову набок:
— Ни на что? В смысле, ни на что?
— Ни на что, — повторил сыч, — а теперь оставь меня в покое.
Белка не сдвинулась с места, продолжая смотреть на сыча так же, как тот смотрел на землю внизу.
— Ты все еще здесь, — заметил сыч через какое-то время. Белка и впрямь сидела рядом.
— Как у тебя это получается? — спросила она.
— Что получается?
— Просто сидеть, уставившись в землю. Тебе разве не скучно?
— К твоему сведению, я охочусь, — заметил сыч. — Охочусь на маленьких пушистых зверьков, которых можно съесть. И ты вполне подходишь под это описание.
— Это что, угроза?
— Просто мне бы хотелось остаться в одиночестве, вот и все, — глубоко вздохнув, сказал сыч.
— Понятно, — ответила белка.
Еще какое-то время они посидели в тишине, и сыч продолжал глядеть на землю. Ему не нравились ссоры и конфликты, этому старику, потому он предпочел просто притвориться, что белки тут нет. Он мог бы выполнить свою угрозу и съесть ее, но, уж такое дело, не нравились ему белки на вкус, да и зверек был, по правде сказать, слегка великоват для него. В молодости он бы еще задумался, но сейчас однозначно предпочитал легкую охоту на мышей и прочих мелких грызунов.
— Можно вопрос? — подала голос белка.
— Что? — раздраженно спросил сыч. Ему подумалось, быть может, если немного поболтать с ней, он скоро удовлетворит ее любопытство, и та оставит его в покое.
— Тебе не кажется, что в жизни должно быть что-то большее? В смысле, большее, чем просто сидеть на ветке в ожидании, что еда сама пробежит мимо?
— Что ты хочешь сказать? — спросил сыч. Притворяться, что белки рядом не было, становилось все труднее.
— Ну, просто как-то странно тратить короткий срок, отмеренный нам на земле, заботясь только о том, чтобы набить брюхо, и даже не задумываясь ни о чем более глобальном.
Сыч немного подумал, а затем ответил:
— Как по мне, так это неплохо, — и, подумав еще, добавил: — Очень даже хорошая жизнь.
Белка покачала головой.
— Но ведь перед нами же целый огромный мир! Наполненный загадками и ужасами, грустью и радостью. А что делаешь ты? Ночь за ночью сидишь на этой старой ветке, уставившись в землю, и ждешь, пока не пробежит мышка, — белка протянула к нему лапки ладонями вверх и потрясла ими. — Разве тебе, ну, не хочется большего?
— Пожалуй, я над этим не задумывался, — ответил сыч, — а теперь, если ты не возражаешь, мне бы хотелось…
— Погоди! — остановила его белка. — Можно, я тебе кое-что покажу?
— Нет, — отрезал сыч.
— Ой, да ладно тебе! — воскликнула белка. — Это займет всего пару секунд!
Сыч бросил на свою соседку по ветви тоскливый взгляд и ничего не ответил. Белка, видно, решила, что молчание — знак активного согласия, подняла указательный палец, а затем спрыгнула с ветки и растворилась в лесу.
«Хм», — подумал сыч. — «Как просто все оказалось».
Он снова вернулся к разглядыванию земли — темного покрывала, сплетенного из листьев папоротника и побегов плюща, — в надежде, что обед не заставит себя долго ждать. Какое-то время он сидел так, и мысли почти не возвращались к белке и странному вопросу о его, сыча, в общем-то, простой и довольно скромной жизни. Зачем ему хотеть чего-то большего? Разве у него уже не было всего, что ему требовалось? Разве не находил он особое умиротворение в том, как изо дня в день, от вечера к вечеру, жизнь его повторяется примерно по одному и тому же кругу, и ее безмятежность нарушается очень редко — например, белкой, отвлекающей от ночного бдения? Но вот что странно, чем больше он размышлял над этим вопросом, тем больше видел несоответствий в своей извечной логике. Быть может, белка была в чем-то права…
Прежде чем он успел погрузиться в глубокие раздумья, ветка дернулась, и белка снова возникла рядом.
— Привет! — поздоровалась она.
— И тебе привет, — ответил сыч.
Белка что-то принесла. Она подняла лапки повыше, и сыч увидел большую, человеческих размеров открытку. На ней была фотография очень странной и сложной конструкции. Та была сделана из палок, или из предметов, похожих на палки, и стояла на четырех палочных ногах. Палки пересекались посредине, образовывая решетку, которая связывала вместе ноги, а оттуда тянулась остроконечная башня, устремленная в небо. Она заканчивалась верхушкой, похожей на пику или стрелу. Но что самое интересное — на верхушке была смотровая площадка, и на площадке стояли или прогуливались маленькие, похожие на муравьев фигурки.