‒ Я убью тебя, ‒ прошептал он, тяжело дыша, губами к моей щеке.
‒ Попробуй.
Я толкнула его назад ‒ он упал на спину, не сводя с меня глаз.
Платье стекло с плеч. Я рванула его штаны. Цепи звякнули, но он даже не взглянул на них.
Я оседлала его бёдра. Он был твёрдым, горячим, готовым. Я чувствовала это кожей.
А потом я опустилась на него.
Медленно. До конца. Чтобы он чувствовал каждое движение, каждое моё дыхание.
Я выгнулась, жар между нами вспыхнул до боли. Двигалась медленно, порочно. Позволяла ему чувствовать ‒ как моё тело сжимает его, удерживает, требует.
‒ Ты чувствуешь это? ‒ прошептала я в его ухо. ‒ Что твоё тело принадлежит мне?
Он молчал. Но пальцы впились в мою кожу, оставляя следы. Он не говорил ‒ но отвечал. Каждый толчок заставлял его терять контроль. Грудь тёрлась о его торс, соски затвердели от трения. Моё дыхание срывалось, губы полуоткрыты.
Я ускорилась.
Его дыхание сбилось, грудь ходила ходуном. Я чувствовала, как он близко. Как уже не может сопротивляться. Как хочет этого.
‒ Ты мой, ‒ я почти стонала. ‒ Всегда был.
Я вонзилась зубами в его шею.
И он сломался.
Его тело выгнулось, пальцы впились в мои бёдра до синяков. Он закричал ‒ хрипло, рвано, как зверь, которого наконец отпустили. И в этом крике было моё имя. Снова и снова.
Я чувствовала, как он пульсирует во мне. Как горячо. Как глубоко. Как отдаёт себя всего ‒ без остатка.
Я осталась сидеть на нём ‒ обнажённая, ещё пульсирующая, но уже спокойная. Чувствовала, как по бедру течёт его кровь и наше смешанное желание.
Я наклонилась, провела языком по его губам, задержалась у подбородка.
‒ Теперь ты мой, ‒ шепнула я.
И он… не возразил.
***
Он спал.
Не мёртвой усталостью ‒ не в беспамятстве и не в слабости. Он спал как человек, которого поглотила буря. Тело его было натянуто даже во сне, будто внутри него всё ещё шла битва.
Я сидела рядом, наблюдая.
Свет едва проникал сквозь узкие окна ‒ он не касался меня, не тревожил. Лишь скользил по его коже. Тёмные пятна на шее, на ключице, на животе ‒ мои следы. Мои зубы. Мои ногти. Моя похоть.
И всё же… он всё ещё был Герриком.
Тот, кто должен был меня убить.
Кто ненавидел. Молился. Клялся уничтожить.
А теперь лежал, с лёгкой дрожью в теле, и во сне звал меня. Не по имени. Нет. Но я слышала ‒ дыхание, сдавленный звук, почти стоны. Он знал, что я здесь. Его плоть помнила.
Я встала. Подошла ближе, склонилась над ним. Провела пальцами по его груди ‒ медленно, почти ласково. Он не проснулся, но его сердце… да, оно всё ещё билось. Быстро, как у загнанного зверя.
‒ Ты думаешь, что всё ещё сражаешься, ‒ прошептала я ему. ‒ Но уже проиграл.
Я провела губами по его уху, не касаясь.
‒ И тебе это понравилось.
Я оставила его. Пусть переваривает. Пусть проснётся в пустоте. Один, в цепях, с телом, которое больше не слушается его.
***
Геррик.
Он проснулся резко. Будто из воды ‒ будто тонул.
Грудь сжалась, вдох дался с трудом. Серебряные цепи всё ещё были на месте. Они жгли, как и прежде. Но он больше не чувствовал, что они сдерживают его силу. Только его волю.
Он был твёрд.
Не должен был… Но тело отзывалось на воспоминания. На запах её кожи. На её вкус. На звук её голоса в темноте. На хрип, с которым он кончил, крича её имя.
Господи…
Он ударил головой о стену. Не сильно ‒ чтобы вернуть себя. Чтобы остаться собой.
Он не был её. Не мог быть. Это наваждение. Колдовство. Её проклятая магия.
Но стоило закрыть глаза ‒ и он снова чувствовал, как она обвивает его бёдрами. Как горячее, плотное кольцо сжимается вокруг него. Её голос: «Ты горишь.» Её шёпот: «Ты мой.»
Он выругался. Тихо. Сдавленно.
Он должен убить её.
Он клялся убить её.
Но как убить то, чего ты жаждешь даже в ненависти?
Как убить женщину, в которую ты входил, сжимая цепи, и не хотел останавливаться?
Он уставился в потолок. Глаза горели.
Нет. Он ещё сражается. Он ещё в себе.
Он… ещё не её.
И всё же…
Где-то глубоко в груди, там, где раньше жила вера, сейчас что-то шептало:
«Ты уже сдался. Просто не признался.»
Глава 4. Зверь
Я оставила Геррика внизу.
В цепях. Во тьме. С дрожью в пальцах и хаосом в голове. Он теперь мой ‒ пусть ещё отрицает, пусть корчится. Это уже не важно. Его воля согнётся. Его ненависть станет слаще любой мольбы.