На этом самом троне в данный момент сидел первый экзорцист Империи Грез старый первосвященник по имени Самаэль-Хан, который не так давно бесследно исчез из крепости Первой Твердыни Света, в которой долго надоедал Джодару-Мэйсу своим назойливым присутствием.
На старика было трудно смотреть без содроганий и боли в сердце. Он постарел еще сильней, если подобное вообще было возможно. Одна его нога была цепью прикована к огромному каменном блоку, лежащему на гладких гранитных ступенях подле черного трона. Этот был обтесанный по краям прямоугольный камень, в который была грубо ввинчена цепь, и сам он совершенно точно не смог бы передвинуть его хотя бы на пол пальца в сторону, даже если бы очень того захотел. Кто-то вырядил его в уродливый наряд шута, который был ему мал и одел ему на его старую голову страшный разноцветный колпак с четырьмя бубенцами на завернутых вниз продолговатых концах. На лице святого отца зрел огромный темно-малиновый синяк прямо под правым глазом, который теперь напрочь заплыл и уже не мог видеть мрак, который обступил его со всех возможных сторон. На коленях Самаэль держал развернутую книгу с еще чистыми серыми листами, а в руке костяное перо и маленькую чернильницу. Сейчас было трудно представить себе образ более нелепый, пугающий и болезненно мрачный.
Сама царица ночи была внизу у самого подножия собственного несокрушимого престола. Все в той же просторной и простой одежде и с золотой короной на голове, такой старой и простой на вид, что даже стены храма вокруг могли показаться новыми в сравнении с этой вещицей. Эреба мерила шагами зал от одной стены к другой и явно не находила себе места от обуревавших ее противоречивых чувств, сомнения и злобы.
Внезапно старик подал голос, устав сидеть смирно как маленький ребенок, напуганный гневом строгой матери, державшей в руках тонкую плетку.
– Тебе страшно? Я чувствую твой страх даже тут! – голос старика был спокойным и пустым, какой бывает у тех, кто давно понял, что обречен и уже покорно принял жребий, выпавший на его долю.
Совсем юная на вид принцесса дернула головой, на миг выйдя из кипящего в ней потока мыслей, и, едва взглянув на своего шута будто намертво прибитого к железному трону гвоздями, растерянно протянула.
– Я уже успела забыть, что ты тут. Может ты чего-нибудь хочешь?
– Прошу, дай мне воды! – старик с мучением сглотнул и откинул голову назад, звеня бубенцами и закрыв еще не поврежденный ударом глаз.
Эреба расхохоталась, разбросав эхо от своего язвительного торжества по сводам черного зала словно игральные кости по столу.
– Ты наверное еще не понял, старик. В этих стенах никто не пьет воду. Ее тут нет и не было с момента создания мира. Воду пьют скотины в хлеву. Единственное, что пьют все, кто живет в черном храме, это теплая человеческая кровь. Хочешь попробовать немного? Мне сказали, что в прошлый раз ты от нее отказался.
– Я скорее умру, чем пойду на подобное!
– Посмотрим, что ты скажешь мне еще через день, старый упрямый дурак. Еще немного и ты будешь умолять, чтоб я дала тебе крови или даже ослиной мочи, лишь бы просто промочить распухшее и пересохшее от жажды горло.
– Зачем я тебе? Зачем ты мучаешь меня, черное дитя?
– Мучаю? – принцесса взвилась словно растревоженная змея. – Поверь мне, ты не представляешь себе, что бывает, когда я хочу кого-то помучить. Вам, люди, у нас еще учится и учится. Ты лучше радуйся, что Бьянка потребовала не трогать тебя. Мои дети наигрались бы с тобой от души. Хотя ты старый и долго бы скорее всего не протянул.
– Я не боюсь тебя! Ты чудовище, порожденное Тьмой! Проклятие в теле ребенка! Дитя сатаны, которую Бог послал мне, чтобы испытать силу моей веры в него!
Эреба снова презрительно рассмеялась, но на сей раз значительно тише и злее.
– Ты такой забавный. Все вы священники одинаковые, во все времена на этой бренной земле. Вы ровным счетом ничего не понимаете в том, о чем говорите другим. Никто из вас. Вы не представляете себе, что такое свет и добро, потому что вам до него так же далеко как до звезд в небесах, под которыми все вы ходите. Вы не представляете себе, что такое зло, потому что когда вы творите его вы сами не ведаете, что именно вы сделали и сколько горя причинили другим. Вы осознаете это только на собственной шкуре. И если вам делают больно, лишь тогда вы начинаете причитать и голосить, зовя на помощь Бога, которого сами уже не раз предали своей закоренелой жестокостью! А если вы вдруг осознали сотворенное вами зло, всегда есть тот, у кого можно попросить за это прощения, чтобы потом, раскаявшись, начать все заново. Зачем вам вообще нужен дьявол? Можно подумать ему есть дело до того, что тут происходит с вами, жалкие вы насекомые. Мне кажется род людской слишком много на себя берет. Вы придумали себе религию, как чудесное оправдание всех ваших пороков. Как ширму всего, чего вам так хочется и чего вы сами себя лишаете, потому что при этом все равно боитесь быть сами собой. Вы дали имя Богу, которого никогда не видели, чтобы было у кого просить прощения, когда вы не в силах сдерживать лютого зверя внутри. Вы дали имя злу, дабы проклинать его и обвинять его за всю Тьму, которая хранится лишь в ваших слабых сердцах. Вы придумали ад, чтобы было кого обвинять за то, что вы сами делаете с другими. Вы скверные и подлые лжецы, каких только можно себе вообразить во всех мирах, потому что вы день за днем обманываете сами себя. Все время, сколько я знаю ваш род, вы беспрерывно воюете друг с другом за земли, еду, золото или просто ради похоти, которую вы смеете называть любовью. Вы пьянствуете, прикрываясь священными праздниками. Насилуете, прикрываясь тем, что в вас проснулась пылкая страсть. Пытаете и жжете друг друга живьем на кострах, прикрываясь святым именем Бога, который вряд ли бы одобрил подобные зверства. Вы заключаете других людей в рабство и обращаетесь с ними хуже, чем с животными, прикрываясь тем, что кто-то случайно родил вас свободными и в этом якобы есть провидение Света. Вы убиваете тех, кто не согласен верить в то, во что вы сами не верите. Просто потому, что вам нравится убивать, пытать и калечить человеческие жизни. А все речи о добре и свете вы придумали как маску, которую никогда нельзя снимать с себя, чтобы не заглянуть случайно в свое собственно лицо и не понять как же оно на самом деле чудовищно, похотливо и убого. Только вы можете перерезать кому-то горло ради любви, изнасиловать ради красоты и украсть ради благородства. Но главное, солгать себе ради правды. Солгать себе самому! И ты еще смеешь называть меня чудовищем, старый спесивый болван!? – она начала подниматься вверх, словно огромная птица, расправившая громадные крылья, хрупкое дитя с глазами из чистого мрака. Злобный монстр в прекрасном теле человека, от которого за сотню шагов веяло кошмаром и пронизывающим насквозь холодом смерти.
Самаэль-Хан съежился в ужасе против собственной воли, ибо тень, которая надвигалась на него с пола, была неописуема. Ее вид и то, что она несла с собой, было на столько ужасно, что попросту не укладывалось в человеческое сознание. Он вдруг словно в горячем бреду понял, что записал все ее слова до последнего в открытой книге перед собой, записал так быстро, что стер себе руку о шершавую бумагу до самой крови. Он хотел закричать, но не смог даже вздохнуть, захлебываясь собственными пугливыми рыданиями. Внезапно все стихло. Принцесса ночи снова стала почти обычной. Она склонилась над экзорцистом, в насмешку сидящем на ее собственном троне в уродливом одеянии шута, и облизнула ярким ,словно мясная вырезка, языком белые, идеально ровные клыки.