– Нет, – Рафаэль настолько решительно перебивает угрозы отца, от которых даже по моей спине пробегает холодок, как и от правды, которую, я подозревала, не считая того, что он забрался в наш дом, что повисает гнетущая тишина.
– Что ты сказал?
– Рафаэль, не делай хуже, – вставляет Грог.
– Я не боюсь вас. И я расскажу ей всё так, как было на самом деле. Я собирался завязать с преступной жизнью, а меня подставили. Я не виноват в том, что вы не смогли дать своей дочери ту любовь, которую она заслужила, а сами используете её, как выгодный товар для ублюдка Карстена. Вы, наверное, не в курсе того, что он и его парни её изнасиловали, сломали и причинили ей боль, верно? А где были вы? Когда я просил о помощи, потому что ей угрожала смерть, вы просто сказали, чтобы я делал свою работу и не лез в дела, которые меня не касаются. Но меня касается Мира и то, что её окружает. И она любит меня не за то, что я говорил ей, а за то, что я просто есть рядом с ней. Мне не нужны её и ваши деньги. Из ваших я, кстати, ни цента не потратил, вы можете проверить тот счёт, на который пересылали мне деньги. Вы ничтожество, мистер Райз, и вы не заслужили её любви. Вы заключили свою дочь в грёбаный костёр, который сжигал её кожу. От хорошей жизни она попыталась покончить с собой? Нет. Из-за вас и вашего жалкого пренебрежения ей…
– Рафаэль, остановись…
– Хватит с меня ваших угроз, мистер Райз. Вы не бог, и тоже когда-нибудь будете наказаны так, как наказали свою дочь. И пусть вы отошлёте меня или даже убьёте, мне плевать, но она никогда не будет принадлежать вам, потому что она моя, а я – её. Я полюбил её не за деньги, а за то, какой ранимой она оказалась и какой нежной ко мне. Она для меня больше, чем весь этот чёртов мир. Она воздух, которым я дышу, и знаю, что неровня ей. Да, она, возможно, возненавидит меня, узнав, что я настоящий вор и хотел обчистить ваш дом, который она купила в отместку вам. Но я уверен в том, что она поймёт меня, потому что у неё, в отличие от вас, есть сердце. Она…
Какой-то глухой стук. Движение ног, и Рафаэль падает на пол на колени. Сжимаю сильнее рот, чтобы не закричать.
Нет, папа, прошу тебя, не делай этого! Не бей его!
– Нищий сукин сын, я убью твою мать и твоего брата у тебя на глазах, слышишь меня? Что ты теперь скажешь? Любовь важнее? – Рычит отец.
– Да… важнее. Убивайте, мне плевать, но, если с её головы хоть волос упадёт, я сам прикончу вас. Я вернусь из преисподней и затащу туда всех. Она любит меня, а не вас. Меня любит, а я её. Меня никто не любил так, как она. И я рад тому, что теперь вы знаете об этом. И я женюсь на ней, чего бы мне это ни стоило. Она моя…
Дёргаюсь, когда снова раздаётся удар. Жмурюсь. Сжимаюсь вся изнутри.
– Да вы посмотрите на него! О любви он заговорил! Чтобы я тебя больше не видел, и теперь ты сам подписал себе приговор! Проучите его!
– Эрнест, оставь парня. Они молоды, это…
– Закрой рот, Грог. Эмира дура, а ты? Куда смотрел ты? Как ты допустил такое? Немыслимо! Какой-то ублюдок мне будет выговаривать, что я чего-то там недодал своей дочери, которую он трахает! Нагло трахает перед моим носом, и я ещё плачу ему за это! И я теперь знаю, откуда ноги растут, и почему моя дочь возненавидела меня. Пусть поймёт, что со мной подобные шутки плохи. Он отправится в Азию в ближайшее время, будет работать там, где ему и место.
Нет! Папа! Не заставляй меня смотреть на это! Папа!
Я кричу внутри, воплю и не двигаюсь, только кусаю до крови свою ладонь, не издавая ни звука. Мне страшно открыть глаза. Страшно слышать глухие удары и смех. Хрип и кашель Рафаэля.
Папа… как ты мог? За что? За то, что он любит меня? За то, что ты этого сделать не смог? Папа, пожалуйста, вернись! Вернись и останови их!
Открываю глаза и вижу, что лицо Рафаэля всё в крови. Мужчины лупят его по животу, а он дёргается, сжимает губы, и наши взгляды встречаются.
Меня всю трясёт от ужаса. Это так чудовищно наблюдать за болью любимого человека, не имея шанса ему помочь. Это невыносимо. По моим щекам катятся слёзы, а я ничего не могу сделать. Я лишь лежу и смотрю в его глаза. Он улыбается разбитыми губами.
Остановитесь! Умоляю вас, хватит!
Кашляет кровью, и я наблюдаю, как его глаза затягивает мутной пеленой.