Но греческим патриархам хотелось, чтобы не патриарший престол переехал в Москву, а московский царь вернул христианам Константинополь. Иерусалимский патриарх Паисий, посещая с визитом русскую столицу в 1649 году, высказал пожелание, чтобы Бог сподобил царя Алексея Михайловича «восприяти пре-высочайший престол великаго царя Константина»63. А в 1653 году, как пишет исследователь М. Водопьянова, «незадолго до отъезда из Москвы бывший константинопольский патриарх Афанасий (Пателар) составил царю докладную записку – „Слово понуждаемое”, где выразил крепкую веру, что русский царь самим Богом призван овладеть Константинополем, изгнав оттуда турок… Русский царь должен занять престол бывших греческих православных императоров, а московский патриарх Никон – кафедру вселенских константинопольских патриархов „освящати соборную апостольскую церковь Софею Премудрость Божию”»64.
Таким образом, для греческих иерархов XVII века было естественным полагать, что московские царь и патриарх имеют все права на вселенскую Империю и вселенскую Церковь, но только в их константинопольском варианте. При этом патриарху Афанасию (Пателару) было хорошо известно, благодаря чему константинопольские епископы в свое время стали в диптихах Церкви вторыми после римских пап, а после раскола 1054 года – первыми. Они получили такую честь потому, что были епископами царствующего града, то есть столицы Империи – места пребывания царя.
Третье правило II Вселенского собора гласит: «Константинопольский епископ да имеет преимущество чести по Римском епископе, потому что град оный есть новый Рим»65. То же подтверждает и 28-е правило IV Вселенского собора: «Тожде самое и мы определяем и постановляем о преимуществах святейшия церкви тогожде Константинополя, нового Рима. Ибо престолу ветхого Рима отцы прилично дали преимущества: поелику то был царствующий град. Следуя тому же побуждению… предоставили равные преимущества святейшему престолу нового Рима, праведно рассудив, да град получивши честь быти градом царя и синклита, и имеющий равные преимущества с ветхим царственным Римом, и в церковных делах возвеличен будет подобно тому»66.
Равным образом перемещение имперской столицы из Константинополя в Москву должно было повлечь такие же последствия, как и перемещение имперской столицы из Рима в Константинополь при Константине Великом. Нет никаких сомнений в том, что глубоко уверенные в миссии Москвы как Нового Иерусалима, царь Алексей Михайлович и патриарх Никон довели бы процесс translatio imperii (лат. «переход верховной власти») в Третий Рим до логического завершения и в каноническом отношении: московский патриарх был бы признан первенствующим среди православных патриархов. Однако трагедия Раскола помешала этому.
На Московском соборе 1666–1667 годов обсуждали не то, как возвеличить русского патриарха, а как его низложить. Московского патриарха судили греческие иерархи в присутствии царя. Собор вполне в духе Эпанагоги определил: «Да будет признано заключение, что царь имеет преимущество в делах гражданских, а патриарх – церковных. Дабы таким образом сохранилась целой и непоколебимой во век стройность церковного учреждения».67 Проблема старообрядчества, которая изначально имела духовную природу, со временем приобрела и политическое измерение, выражавшееся в массовом гражданском неповиновении властям. Преемники Никона совместно с царем Алексеем Михайловичем и его сыном царем Федором Алексеевичем боролись с расколом не на духовном, а на государственном уровне.
А коль скоро враги Церкви стали врагами государства, то уже царь Петр Алексеевич счел за лучшее, чтобы вообще все церковные вопросы впредь находились в его ведении. В 1721 году Петр I утвердил «Духовный регламент», которым упразднялось патриаршество и вводилось коллегиальное управление Церковью, чтобы «не опасатися отечеству от мятежей и смущения, яковые происходят от единого собственно правителя духовного, ибо простой народ не ведает, како разнствует власть духовная от самодержавной; но великою высочайшего пастыря честию и славою удивляемый, помышляет, что таковой правитель есть второй государь, самодержцу равносильный, или больши его»68. Император был объявлен «крайним Судиею, правоверия и всякого в Церкви Святой благочиния блюстителем»69. По симфонии властей был нанесен сокрушительный удар.
Грандиозная Российская Империя XVIII−XIX веков патриарха не имела и поэтому, при всем своем величии, претендовать на первенствующую церковную кафедру не могла. Славянофил А. Киреев напрасно взывал в 1899 году: «Если сравнительно слабая, материально и политически, Россия половины XVII столетия смогла добиться того, что к ней явились на собор Восточные патриархи, то неужели современная могущественная Россия не в состоянии добиться гораздо большего?»70 Россия, разумеется, могла, но не желала. Империя имела все возможности, чтобы провести Вселенский собор и добиться для своего патриарха вселенского титула. Однако патриаршество в ней было давно упразднено, а Церковь превращена в одно из государственных ведомств. В царствование святого царя-мученика Николая II началась подготовительная работа по восстановлению патриаршества, но до крушения царской власти патриарх в Русской Церкви так и не появился.