Я хочу сказать «я для вас кровь лила», но не могу. Слова как гвозди в горле.
Марсель отрывается от Итана кулак летит прямо в стену, рвёт обои, сыплется пыль.
— Ты защитишь его? — рычит он матери в лицо. — Ты за него пойдёшь в могилу?
— За него да! — Она гладит волосы Дэниела, тот отстраняется, но она не отпускает. — Потому что он мой сын. Настоящий!
— А я? — шепчу я. И слышу, как голос ломается.
Мать поворачивается ко мне и я вижу в её взгляде холодное «нет».
— Ты — ничто. — Она выдыхает. — Ты чужая.
Марсель закрывает глаза. Рука, сжатая в кулак, дрожит. Оливер разворачивается к Итану хватает его за грудки, трясёт так, что тот срывается с тяжёлого дыхания.
— Скажи что-то! — орёт Оливер. — Итан чёрт тебя подери! Ты что молчать будешь?!
Итан смотрит на меня. Его губы шевелятся, но он молчит. Просто молчит.
И тогда я понимаю всё. Всё треснуло окончательно.
Я смотрю на Дэниела он улыбается мне прямо в лицо. Сквозь кровь. Сквозь мать, что держит его, как последний бастион.
В груди пусто. Там, где раньше что-то билось теперь только ветер.
— Мы сдохнем из-за тебя, — шепчу я ему. — Но ты сдохнешь первым.
Я разворачиваюсь шаги по холодному полу звучат, как отголоски пули.
За спиной слышу, как мать шипит «Прочь отсюда! Исчезни!»
А я и так исчезла.
|Оливер|
Мы с Марселем так и стояли тогда у стены, с кровью на кулаках, с криками матери, что цеплялась за Дэниела, как утопленник за щепку.
Итан сел в кресло как врос в него. Руки сжаты, пальцы белые, взгляд в никуда. Ни слова. Он так умеет — молчать, когда мир горит.
Я помню, как Айла смотрела на нас перед тем, как уйти. Ни упрёка. Ни крика. Только эта пустота в глазах — глубокая, как дыра.
Мне тогда стало страшно. По-настоящему.
Не за неё — за нас.
После того вечера никто не спал. Мать всё ещё шипела в углах: «Всё из-за неё, всё она, грязь, проклятье…»
Марсель сидел внизу у окна, курил одну за одной — кровь на бинте так и не смыл.
Я обошёл все комнаты. Смотрел — вдруг она ещё тут. Может, спряталась. Может, просто села где-то в углу колени к груди, руки на затылке. Как тогда, много лет назад, когда отец орал, а она сидела под лестницей и думала, что её не видно.
Но её не было.
Прошло три дня.
Три ночи, в которых я вскакивал от каждого шороха у двери.
Я ловил себя на том, что слушаю не скрипнут ли половицы так, как только она умеет ступать быстро, тихо.
Марсель орал на всех. Срывался на меня, на мать. На Дэниела вообще не смотрел, если бы посмотрел, убил бы. Я это знаю.
Мать с Дэниелом сидела внизу, как наседка с гадюкой под крылом. Она гладила его волосы, а он улыбался нам за её спиной. Так мерзко, так спокойно.
А Итан… Итан молчал. Иногда подходил к двери Айлы — открывал. Смотрел на пустую кровать. Закрывал. И уходил обратно в свой холод.
Я просматривал улицы. Связывался с теми, кто мог бы что-то слышать.
Мэттью тоже рыскал по городу, звонил, писал, орал в трубку, швырял телефон об стену.
Ноль.
На пятый день я сел в её комнату.
Там пахло ею кожей, табаком и каким-то её мылом, которым она всегда пахла после грязной работы.
Я сидел на краю кровати, пальцы цеплялись за одеяло.
В голове крутилось только одно: она сделала для нас всё. А мы, что сделали для неё?
Мы оставили её в том аду. Снова. Как тогда.
И кто теперь предатель?
Марсель вошёл, сел на пол у стены. Смотрел на меня так, будто мы оба мертвецы.
— Она вернётся? — спросил он тихо.
Я не ответил. Потому что не знал.
А Итан так и сидел внизу. Руки на коленях, взгляд в точку.
Я слышал, как он шепчет что-то под нос не молитву, не угрозу. Просто глухой хрип: «Не сейчас… не сейчас…»
Но всё уже случилось. Она ушла.
И на этот раз, если она не вернётся — я не удивлюсь. Потому что это мы выдавили её за дверь. Все вместе. Своими молчаниями, ударами, гнилой любовью.
Теперь ночь.
Я сижу у окна. Смотрю во двор, где темно и тихо.
Слышу скрип — наверное, Марсель снова курит на крыльце.
А я жду.
Может, шаги. Может, голос. Может, хоть что-то.
Потому что если о
на не вернётся мы все, чёрт побери, заслужили это.
Кровь и пепел.
|Айла|
Я слышу, как ветер треплет мне волосы. Он пахнет пеплом. Пахнет домом, который я когда-то звала своим.