Глаза Ноэля горячо прожигают мои.
— Я думаю, тебе нужно сначала показать мне, насколько сильно ты этого хочешь.
Мое нутро сильно сжимается. Но затем свет уличного фонаря мерцает на моем лице, на секунду разрушая чары. И я вспоминаю, где я и куда я еду.
Я краснею, закусывая губу и снова глядя в его глаза.
— Гала-ужин...
Я ахаю, когда он отстегивает свой ремень безопасности и перебирается через заднее сиденье прямо ко мне. Его рука ложится на мое бедро, другая скользит вверх, чтобы обхватить мое лицо, когда я стону.
— Ты знаешь, почему ты так одета? В это конкретное платье? С этими шелковистыми трусиками, трущимися о твою киску весь вечер? С этой пробкой, заставляющей тебя хныкать с каждым шагом?
Я дрожу, задыхаясь, когда его рука сжимает мое бедро немного крепче.
— Потому что на этом гала-ужине есть трое мужчин — у каждого много денег и немного ума. Они также одинаково легко отвлекаются. И ими легко манипулировать. Мне нужно, чтобы один из них — в идеале самый безмозглый — согласился купить себе место в моем совете директоров.
Его губы сжимаются.
— Назови это укреплением моей защиты или хеджированием ставок. Мне бы в жизни не хотелось, чтобы кто-то пришел в мой совет директоров вот так, потому что это дает им слишком много власти. Однако, кто-то с деньгами и полным отсутствием мозгов, кто начнет пускать слюни, когда что-то великолепное и невероятно сексуальное пройдет мимо них, — это именно то, что мне сейчас нужно.
Мои глаза сужаются, вспышка... чего-то, искрит в моей груди.
— Ты пытаешься сказать, что я, блядь, наживка сегодня вечером? — рявкаю я. — Украшение?
Он хмурится, и я качаю головой.
— Ты хочешь, чтобы один из твоих богатых дружков-извращенцев хотел меня...
— Я хочу, чтобы один из этих богатых извращенцев хотел тебя и знал, что они никогда, блядь, тебя не получат, — рычит он. — Потому что ты безоговорочно, непоколебимо, несомненно моя.
Я ахаю, когда он отстегивает мой ремень безопасности, а затем скользит рукой к моему бедру, раздвигая мои ноги. Его пальцы дразнят мое внутреннее бедро, превращая меня в хнычущее желе, когда моя голова запрокидывается назад.
— Чего я хочу, Элла, — рычит он прямо в мою шею.
Я глубоко стону, цепляясь за него, когда его рука проталкивается прямо между моих ног. Его пальцы скользят под мои трусики, проводя по моей мокрой, сочащейся щели, заставляя меня вскрикнуть.
— Чего я хочу — чтобы ты вошла туда, выглядя так, будто тебя только что отымели. Растлили. Я хочу, чтобы ты выглядела так, будто тебя оттрахали абсолютно до беспамятства. И я хочу, чтобы ты выглядела так, будто тебе понравилась каждая гребаная секунда.
Я стону, когда он поглаживает кончиками пальцев мой клитор, посылая пульсирующий жар через каждый нерв в моем теле.
— Итак, — бормочет он мне в ухо, покусывая мочку, когда я начинаю толкаться бедрами в его руку.
— Почему бы тебе не показать мне насколько сильно тебе это нужно.
Его палец снова натыкается на мой клитор, а затем его рука выскальзывает из-под моего платья. Когда он отстраняется, наши глаза встречаются, и я клянусь, можно зажечь спичку, сунув ее между тем местом, где встречаются наши взгляды.
Похоть наводняет меня — сырая, всепоглощающая потребность в нем. Чтобы он обладал мной. Чтобы быть его. И затем, не пропуская ни секунды, я опускаюсь на колени на пол перед ним.
Мои глаза не отрываются от его, когда я тянусь к его ремню. Я расстегиваю его, борясь с молнией, прежде чем он помогает. Его бедра приподнимаются, и я стаскиваю его брюки от смокинга и трусы вниз по его мускулистым бедрам, пока его член не выскакивает на свободу.
Мой пульс подпрыгивает.
Оттрахай меня.
Даже в темноте заднего сиденья я вижу, насколько он огромен, черт возьми. Моя рука тянется к нему, и я дрожу, когда мои пальцы пытаются обхватить его толщину. Когда они даже не соприкасаются, я дрожу, сжимая бедра вместе.
Я позволяю своей руке медленно провести по нему, скользя по горячей, бархатистой стали его огромного члена. Когда он стонет, мой пульс взлетает. Когда я делаю это снова, и его челюсть сжимается, власть пронзает меня.
Я наклоняюсь к нему ближе, мой язык смачивает мои губы. Мои глаза поднимаются вверх к его, когда я наклоняюсь и целую его головку.
— Черт, Элла, — шипит он.
Я высовываю язык, проводя им вверх по последним дюймам, и щелкаю им по его головке. Когда он стонет, я хнычу. Когда его бедра нетерпеливо приподнимаются, я хочу дать ему больше.