«Если ты не хочешь больше здесь работать, Эл, могла бы просто сказать. Взрывать место — кажется немного радикальным».
Я слегка улыбаюсь, вспоминая разговор двухчасовой давности.
Теперь она в безопасности. Чтобы сохранить все тихо и не вызвать панику, и не заставить ответственного повысить ставки, вся эта история замалчивается и не попадает в прессу. Но несколько человек в курсе и знают, почему нужно держать это в секрете.
Так что пока Гарри на несколько ночей останется у Веры и Гаса. И она заверила меня, что железнодорожники через улицу тоже присматривают за ней.
А я?
Я смотрю на могущественного, мрачного, больше чем жизнь человека в костюме, сидящего рядом со мной.
Я тоже теперь в безопасности.
Лиам все еще в Лондоне, он глаза и уши Ноэля. Но несколько его доверенных сотрудников службы безопасности прибыли во Францию с нами. Хотя, по-видимому, они исключительно держатся периметра поместья или сторожки, практически вне поля зрения главного дома.
Я упомянула Ноэлю, что это кажется более чем немного элитарным — что его охранники спят на двухъярусных кроватях, пока мы вдвоем останавливаемся в особняке с двадцатью спальнями.
Он просто пожал плечами и сказал, что планирует застать меня голой во всех двадцати, и что «заменить хороших сотрудников безопасности сложно».
Я покраснела и решила, что буду думать об этом сама.
Как и то, что, войдя в особняк, Ноэль велел отнести наши вещи в одну огромную главную спальню. Мы, очевидно, много раз делили постель в Лондоне. Всё чаще и чаще в последнее время я почти всегда спала с ним в его кровати. Тем не менее, у меня всегда была своя комната.
Здесь всё как будто наша комната — моя комната, где я сижу на стуле у окна, фотографирую потрясающее поместье, чтобы отправить Гарри.
— Кому ты это отправляешь? — рявкает Ноэль позади меня.
— О, просто в СМИ. Может, киллерам.
Его челюсть сжимается. Я усмехаюсь.
— Просто Гарри. Расслабься.
Он смотрит на меня, его губы слегка кривятся, когда он двигается ко мне. Я глотаю, когда он наклоняется, обхватывает мою челюсть и приподнимает мою голову к своей.
— Мне нужно сделать несколько звонков в кабинете. Но поместье в твоем распоряжении, можешь исследовать его. Повар готовит ужин к семи.
— Обычный дресс-код, я полагаю?
Он кивает.
— Гардероб полностью укомплектован кучей вещей моего размера, я полагаю?
— Я становлюсь предсказуемым, — бормочет он.
Я ухмыляюсь, наклоняясь, чтобы мягко поцеловать его.
— Немного.
— Придется всё изменить.
Он усмехается, целуя меня снова, прежде чем отстраниться и нахмурившись посмотреть на часы.
— Но да. Ужин в семь. Это придаст всему ощущение нормальности. Мы не позволим страху диктовать...
— Ноэль? — Я пожимаю плечами, криво улыбаясь, когда он приподнимает бровь. — Посмотри, с кем ты говоришь.
После потрясающего ужина Ноэль отпускает остальной небольшой домашний персонал. И дом остается только наш.
Он берет два бокала, штопор и бутылку бургундского, выпущенную еще до моего рождения. С моей рукой в своей свободной он ведет меня из столовой на обширную, великолепную веранду, с которой открывается вид на бассейн и виноградники.
Мы оба сидим в роскошных креслах-качалках рядом друг с другом, наблюдая за закатом над холмами южной Франции. И, несмотря на всё происходящее, когда я вдыхаю, я вдыхаю чувство покоя.
Ноэль разливает нам обоим по бокалу, звенит своим о мой, пока мы сидим и смотрим, как садится солнце.
— Мы здесь в безопасности, знаешь, — тихо рычит он. — Здесь больше охранников, чем даже видно, патрулирующих периметр, и у меня есть друзья в... — его лоб хмурится. — Не совсем респектабельных кругах, которые держат ухо востро на предмет всего, что может идти в нашу сторону.
Он тонко улыбается, поворачиваясь ко мне.
— Тебе не нужно волноваться.
— Я не волнуюсь.
— Что бы тебе ни понадобилось...
— Я знаю.
Я улыбаюсь ему, закусывая губу.
— Ты очень хорошо обо мне заботишься.
Что-то темнеет в его глазах, когда он хмурится, отводя взгляд.
— Я имею это в виду как комплимент, знаешь.
Он кивает.
— Я знаю. Просто хорошо заботиться о тебе — это то, чем я должен был заниматься гораздо, гораздо дольше, чем занимался.
Он хмурится, снова переводя свой пронзительный взгляд на мои глаза.
— Я был... плохо приспособлен для того, чтобы быть тем, кто тебе нужен тогда, — бормочет он.