— Мне правда нужно бежать, — хихикает она. — А у тебя еще встреча с Оливером.
Я хмурюсь, когда она поворачивается, чтобы вернуться к зеркалу.
У меня действительно еще встреча с Принцом. Раньше я намеревался использовать ее, чтобы загнать его в ловушку — позволить ему войти в мою ловушку, прежде чем я дам ему понять, что именно я знаю. Перелеты, психдиагноз. Всё.
А затем я улыбнусь и буду смотреть, как он пытается умолять о пощаде, прежде чем я отправлю его в тюрьму.
Моя бровь хмурится.
После прошлой ночи этот план, очевидно, полетел к черту. Прямо сейчас человек, который действительно несет ответственность за ужасные преступления, преследовавшие и Эллу, и меня годами — одно из которых отняло у нее молодые годы и едва не убило ее, — за решеткой. Льюис и Лиам наблюдали за передачей Джона Карзони в руки полиции, где его сейчас тщательно допрашивают.
Изначально я планировал ничего не рассказывать Элле об этом, чтобы она не откатилась обратно в темные места своих воспоминаний. Но теперь, когда все закончилось, я изменил свои планы и в отношении этого.
Она заслуживает знать. Ей нужно знать, чтобы она наконец смогла вздохнуть с облегчением, зная, что все кончено. Я не собираюсь портить ей ужин, вываливая все на нее сейчас. Но после. Сегодня ночью, когда она вернется домой, я скажу ей, что всё кончено.
Что касается меня и Оливера? Мы всё равно встретимся. Потому что, как бы мне ни хотелось смотреть, как он страдает, он прав.
Мы были друзьями, когда-то. Возможно, простой разговор хотя бы позволит нам преодолеть эту токсичность, которая продолжает причинять боль тем, кто нас окружает.
Элла смотрит на меня через зеркало, перед которым стоит.
— Колье-чокер или подвеска?
Она держит два ожерелья, ее бровь хмурится, взгляд мечется между ними. Улыбка изгибает уголки моих губ.
Долгое время оно было у меня просто потому что... честно, я даже не знаю почему. Потому что они отдали мне его в больнице, когда я пришел повидать ее той ночью — когда я сказал ей, что ее мать мертва. И после этого, когда ее боль превратилась в ярость и когда я понял, что именно этим я могу быть для нее, возвращать его ей казалось жестокостью. Напоминанием о том, что было потеряно в ту ночь, когда оно выжглось на ее коже.
Забавно, что оно было у меня с собой в тот день, когда я смотрел, как она выхватывает контракт из рук Кларенса на ступенях поместья Хемлок и разрывает его надвое. Я намеревался отдать его ей в тот день, но затем она исчезла из виду.
Больше не кажется жестокостью отдавать его ей.
Это похоже на катарсис. Оно не обязательно должно быть талисманом боли, страданий и ненависти. Оно может быть тем, что напоминает ей, что жизнь может быть хорошей. Что ей позволено быть счастливой.
И эгоистично, оно может быть напоминанием о нас — о слове, разорванном надвое и отмеченном на обоих наших телах.
— Оставайся вот так.
Вернувшись в спальню, я открываю тайное отделение в ящике своей прикроватной тумбочки. Я достаю бархатную коробочку черного цвета, в которой оно пролежало семь лет, и приношу обратно в гардеробную.
— А как насчет этого.
Я останавливаюсь прямо позади нее, моя рука скользит вокруг нее к передней части, держа коробочку.
Элла любопытно хмурится, ухмыляясь, когда берет ее у меня. Ее взгляд возвращается к моему в отражении перед нами.
— К чему ты мне это купил?
— Я не покупал.
Она хмурится, медленно открывая ее.
— Купил твой отец.
Ее дыхание перехватывает, когда ее глаза опускаются на серебряное слово и маленькую шарм-туфельку на цепочке, лежащие в коробочке в ее руках.
Она замирает. Я тоже замираю, ожидая, не нарушил ли я границы, отдавая его ей.
— Мое ожерелье.
Ее руки дрожат. На полсекунды мне кажется, что она уронит его. Или, блядь, швырнет его. Вместо этого я смотрю, как она поднимает другую руку, окуная пальцы в коробочку, чтобы поднять цепочку.
Ее глаза поднимаются к моим в зеркале, ее голова медленно качается из стороны в сторону.
— Я... я думала, оно потеряно.
Я качаю головой.
— Я хранил его для тебя. Я собирался отдать тебе его годы назад... — Я хмурюсь. — Я должен был отдать его тебе годы назад.
Я делаю вдох.
— Я боялся, что оно принесет тебе боль, — бормочу я. — По правде говоря, я до сих пор боюсь, что...
— Видеть его снова не причиняет боли, Ноэль, — шепчет она сдавленным, мягким голосом. — Это делает меня такой счастливой, что я даже не могу тебе передать.