Я слышала, как приятно хрустел снег под его ногами, и больше не могла дождаться момента, чтобы поскорее выскочить вслед за ним и встретиться с Жуковской. Александр галантно подал мне руку, помогая выйти из кареты. Это был всего лишь жест вежливости, совершенно ни к чему не обязывающий! Но почему же он заставлял мое сердце биться чаще? Какое-то несчастное мгновение, а сколько чувств оно во мне пробуждало!
И вот уже спустя пару секунд, к нам подошла хозяйка поместья со своим подопечным.
— Добрый день, Ваше Благородие, — поздоровалась я, поклонившись так низко, как, пожалуй, не кланялась со временем выпуска.
— Я невероятно рада видеть вас у нас а гостях, — казалось, моя наставница была по-настоящему удивлена, увидев в какой компании явился князь, но, разумеется, была слишком вежлива, чтобы расспрашивать его об этом. — Это господин Ришар, наш управляющий. К слову, я прошу прощения, что мой супруг не вышел к вам навстречу. Он уехал в губернию утром по делам, и еще не успел вернуться, впрочем, он должен прибыть с минуты на минуту.
— Главное, чтобы он добрался до нас по такой погоде, — попытался отшутиться Александр, кивая в сторону заснеженной дороги.
После приветственных речей и пары замечаний французского управляющего, Жуковская, наконец, опомнилась, что ее высокопоставленные гости мерзнут на улице и поспешила пригласить нас в дом.
Пока я шла до дверей, то чувствовала себя, вероятно, самым счастливым человеком. Ненавязчивый хруст снега под ногами, снежинки, возникающие в воздухе из неоткуда, и суровый февральский мороз, который нещадно кусал меня за нос. Но, несмотря на это мне было очень тепло. Тепло от мысли, что я так далеко от дворца, с людьми, которые меня согревают, и с которыми мне было хорошо.
Дом Жуковских внутри был не менее лаконичным, чем снаружи. Меня поразило отсутствие золотых абажуров и резных мансард. Вместо этого в главном зале была лишь одна лестница из серебристого мрамора, и несколько семейных портретов над входом.
— Я распоряжусь, чтобы накрыли к обеду, — предложила Анечка, глядя на нас глазами полными материнской заботы.
Но Александр внезапно перебил порыв ее безудержной заботы и произнес:
— Когда вернется господин Жуковский?
Анечка ненадолго оторопела, а затем ее взгляд упал не крохотное окно, расположенное в парадной.
— Так вот он. Только прибыл, — она жестом указала на сани, что остановись у входа.
— В таком случае, прошу меня простить Ваше Благородие, обед подождет. Мне бы хотелось сперва поговорить с господином Жуковским.
— Да, Ваше Высочество, конечно. Вы хотите, как я понимаю, поговорить с ним лично?
Александр молча кивнул. Его немногословность удивила не только меня, но и задела внимание Жуковской. Я пристально вгляделась в его лицо, старясь найти подсказки, но кроме того, что он был взволнован, ничего разглядеть не смогла. Что же могло его так волновать?
— Господин Ришар проводит вас, — Жуковская оставалась в своем образе наивной и доброжелательной леди, хотя наверняка уже сомневалась в том, что его Высочество приехал исключительно с дружеским визитом.
Не то, чтобы Жуковская любила совать свой нос в чужие дела, но ей наверняка было интересно узнать, о чем сын Императора хочет поговорить с ее мужем. И мне, признаться, тоже было интересно.
— Не скучайте без меня, дамы, — не упустил шанс напоследок ухмыльнуться князь, прежде чем скрылся за одной из дверей парадного зала вместе с Ришаром.
Мы же с Жуковской не спеша направились наверх.
Прошло чуть больше года, как я не видела ее, но это время казалось мне вечностью. Благодаря ее занятиям и поддержке я оказалась во дворце, поэтому все это время я вспоминала ее занятия по языку с особой теплотой.
Пока мы петляли по лестнице, которая казалась мне бесконечной, никто так и не решился начать разговор, будто слов и мыслей было слишком много, чтобы выбрать для начала что-то одно.
Я слабо представляла, что ждет меня наверху, но внезапно лестница оборвалась, и передо мной открылся вид на самую обыкновенную столовую.
В центре зала стоял длинный дубовый стол, покрытый атласной кремовой скатертью. Вокруг размещалось больше десятка мягких стульев, но я сильно сомневалась, что у Жуковских бывало столько гостей, чтобы все места были заняты. Главным украшением столовой был громадный камин цвета слоновой кости, у которого, свернувшись клубочком, лежал черный кот. Пространство над камином занимал внушительных размеров семейный портрет, на котором исключительно правдоподобно были изображены Анечка, Геннадий, две их совсем юные дочери и оба сына.
Жуковская, как и прежде, была невероятно гостеприимна. Казалось, она вот-вот готова была сорваться на кухню, и сама принести мне чай с левашниками.
— Как ваше здравие? Как идут дела в Институте? Быть может, нам стоит ожидать от будущих поколений еще больших успехов? — спросила я, не придумав ничего умнее для начала разговора.
Анечка доселе была таким человеком, которого любой вопрос, вне зависимости от темы, невероятно воодушевлял. А уж стоило спросить у нее про Институт — дело всей ее жизни, как женщина расцветала, превращаясь в пышный бутон благоухающего шиповника.
Но в этот раз все было иначе. Она опустила глаза, помолчала несколько поэтичных мгновений, а потом, иронично улыбаясь, с тоской произнесла:
— А я отныне не преподаватель в Институте.
Я в недоумении смотрела на женщину, нервно перебирая пальцами под столом. И она, предвосхищая мой вопрос, продолжила:
— Так вышло, что я и мой муж, — она замялась, — были вынуждены покинуть это заведение. Отчасти это было наше решение, отчасти этому поспособствовало высшее руководство. В любом случае, теперь у нас нет возможности вернуться.
Я быстро сложила факты в голове. Высшим руководством Института была Императрица.
— Но почему же? Я не представляю, кто может быть лучше Вас! А сколько выпускниц её Величество сделала своей личной свитой?! — изумилась я.
Анечка лишь горько улыбалась, отчего я только ещё ярче ощущала себя маленьким ребенком, которого родители изо всех сил старались уберечь от большой беды.
— К сожалению, это не тот факт, который мог что-то изменить, — ответила она коротко.
Когда нам, наконец, подали чай с франжипаном и мягкими сливочными бисквитами, мы уже вовсю разговорились, вспоминая эпизоды совместного прошлого.
— А каково же ваше впечатление от дворца? — поинтересовалась женщина, поднося к губам микроскопическую чашечку, из которой раздавался дивный аромат кофе.
— Ох, — только и вырвалось у меня. Я знала, что мне не миновать этого вопроса.
Жуковская всегда была одной из тех преподавателей, которые внушили мне безмерную любовь ко двору. Во многом благодаря ей я выбрала этот путь, и говорить о дворце правду мне было неудобно, однако, учитывая начало нашего разговора, вполне возможно, что и Жуковская уже изменила свое мнение.
Я, встав из-за стола, неспешно прошлась в сторону окна, из которого открывался вид на бескрайнее ледяное озеро и густой лес. А потом начала историю своего пути с самого начала.
Я рассказала ей про первый бал, про письмо Варвары, про долг отца, про лицемерие и фальшь, с которыми я столкнулась. Рассказала о нелепых приказах Марии Павловны, всеми силами желающей завоевать внимание Александра, и даже о том, что иногда я жалею, что оказалась там.
Когда я закончила, мой чай, по всей видимости, был уже не теплее, чем вода в озере за окном. А Анечка, в свою очередь, сидела все также молчаливо глядя на меня.
Неизвестно отчего, но я решила, будто женщина попросту посчитала меня неблагодарной за все те возможности, которые я получила, попав во дворец, потому поспешила внести ясность в свой весьма нерадужный рассказ.
— Вы думаете, я должна любить это место всем сердцем? Так, как вы нас учили!
Жуковская все ещё не проронила ни слова.
— Я люблю дворец. Как место. За архитектуру и яркость празднеств, но, простите меня, я не могу любить Императорскую семью так искренне и бескорыстно, как положено юной фрейлине. Но не потому, что я плохо воспитана, а потому, что я, к сожалению, не настолько глупа и наивна, как мне хотелось бы.