В просторной, жарко натопленной хате стоял густой дух застолья. На грубо сколоченном столе громоздились блюда с истекающей жиром бужениной, толстыми шматами подкопченного сала, небрежно порубленным репчатым луком и огромными, пышущими жаром караваями хлеба. И, разумеется, во главе стола царила она — объемистая стеклянная бутыль с мутноватой, крепкой, как удар кистенем, горилкой.
Казалось бы, казаки — люди исключительно вольные, больше жизни ценящие свою знаменитую степную свободу. Но прямо сейчас за этим пиршественным столом им безмолвно и покорно прислуживали люди, воли напрочь лишенные. Молодые, испуганные дивчины и парни постарше, затравленно ловили каждое слово, каждый жест нового хозяина положения.
Юрий Богданович Хмельницкий сидел во главе стола и выглядел донельзя озадаченным, словно человек, на плечи которого внезапно рухнул свод церкви. Тень великого отца всегда давила на него. И вот он в который раз, повинуясь чужой воле, вновь рвется взять в свои слабые руки тяжелую гетманскую булаву.
Юрась прекрасно понимал: его в очередной раз безжалостно подставляют. Осознавал, что это чужая игра, глобальная разборка между великими державами — Османской империей, Речью Посполитой и Россией, — которые на порядок превосходили Гетманщину и в военном, и в экономическом отношении. Они были системами, государствами, до чего Гетманщине нужно было еще расти и расти. А может и не вырасти.
Но пути назад не было. Во дворце султана в Стамбуле ему всё объяснили предельно доходчиво, с восточной вежливостью и стальной угрозой: либо он соглашается на эту самоубийственную авантюру, поднимает Сечь и становится турецкой марионеткой, либо его жизнь прервется быстро, тихо и без затей — шелковым шнурком на шее. Жить Юрию Богдановичу хотелось больше, чем геройствовать [в реальной истории в этом же, в 1685, году, в Стамбуле, Юрия Хмельницкого убили].
Был за этим столом и ещё один примечательный человек. Он сидел чуть поодаль, не лез вперед, но умным, хитрым взглядом с характерным ленинским прищуром внимательно ощупывал каждого из собравшихся. Иван Степанович Мазепа.
Не то чтобы этот казачий генеральный есаул был сейчас самой влиятельной политической фигурой на Сечи. Но, учитывая то, какими колоссальными богатствами он уже успел обрасти, сбрасывать его со счетов было бы роковой ошибкой. Любая война — а собравшиеся искренне верили, что затевают войну за свою казацкую независимость — требовала звонкой монеты. Игнорировать мнение Мазепы и таких же, как он, бездонных денежных мешков, не посмел бы ни один, даже самый отчаянный атаман. Иван Степанович молча пил горилку и терпеливо ждал своего часа.
Доминик Андреас фон Кауниц… Этот молодой, обходительный граф, восходящая звезда тайных дел Священной Римской империи, безмерно преданный дому Габсбургов, тоже присутствовал на этом пропахшем горилкой и потом сборище.
По большому счету, назревающий на юге мятеж был всецело его детищем. Именно Кауниц, пустив в ход все свои дипломатические таланты, сумел выбить в Вене щедрое финансирование для казацкого бунта. Он же и забрал Юрия Хмельницкого из Стамбула, привез на Сечь.
И именно родоначальник тайной службы Габсбургов, тонкий психолог, подобрал те самые сладкие, отравленные слова, которые идеально легли на затаенные желания, а то и вековые, мело чем подкрепленные мечты малороссийского казачества о ни от кого не зависящей, суверенной вольнице.
Ну, или почти всего казачества. Глубокий раскол в Сечи все-таки произошел, и скрыть его было невозможно. Некоторые казачьи курени — в первую очередь те закаленные в боях ветераны, что успели поучаствовать в победоносных русских Крымских походах и даже пролить кровь плечом к плечу с русским экспедиционным корпусом в Австрии, — наотрез отказались ввязываться в эту дурно пахнущую авантюру. Они поспешили сняться с коша и уйти подальше в степи, не желая марать руки и поднимать сабли на недавних братьев по оружию.
Фон Кауниц, между тем, представлял за этим столом не только политические интересы императора Леопольда. Да и кто спросил бы его, так до последнего открещивался бы граф, что действует от имени империи. Нет, мол, частное лицо, но и немного представитель иезуитов.
Перед самым отъездом в дикие запорожские степи граф успел провести тайную встречу с одной крайне влиятельной и зловещей фигурой — патером Карло Маурицио Вота. Этот человек был не просто видным иезуитом, но и фактическим куратором политики Общества Иисуса на восточных рубежах Священной Римской империи.