Так что первые русские линкоры… Да, конечно, их корпуса строили выписанные задорого иностранные мастера, но… Что было поистине удивительно для самих этих спесивых иностранцев — строили они их по нашим, русским, четким, выверенным чертежам!
Эти строящиеся линкоры были абсолютными систершипами того самого французского красавца-корабля, что мне так дерзко удалось угнать. О той неслыханной выходке до сих пор в европейских салонах и портовых тавернах ходило множество самых невероятных, обросших небылицами баек.
Но трех кораблей, разумеется, было ничтожно мало. Архангельская эскадра, которая сейчас состояла всего из одного фрегата и — в очень скором времени — трех линкоров, должна была еще совершить беспримерный, опаснейший переход. Ей предстояло пройти через суровые, штормовые воды Ледовитого океана, обогнуть коварный Скандинавский полуостров и лишь затем войти в Балтику.
Совершить тот отчаянный, фантастический маневр, который в иной реальности проделал Петр Великий — когда он велел прорубить в карельской тайге просеку и адскими усилиями, на руках, волоком дотащил боевые корабли из Архангельска прямиком в Финский залив, — на такое я пока не решался. Слишком велик был риск угробить драгоценные суда в болотах. Хотя я уже тайно послал двух башковитых немцев-инженеров, чтобы они вместе с нашими, русскими умельцами тщательно, на местности изучили этот гипотетический вариант «Осударевой дороги».
Было бы у нас сейчас налажено качественное производство стали, да хотя бы и в достатке дешевой меди, то можно было бы рискнуть: проложить сквозь тайгу временные рельсы и по ним вполне свободно, на катках, перетащить корабли в Финский залив. Но я сильно сомневался, что даже через год-другой у нашей зачаточной промышленности получится выдать нечто подобное в таких колоссальных объемах.
— Вот Бернарда Таннера и пошлем заключать перемирие со шведом! — безапелляционно подытожил затянувшийся разговор Петр Алексеевич, поднимаясь с трона.
— Государь… — поспешил я возразить, шагнув вперед, но осекся. По всему было видно, что молодой царь смертельно устал от этой боярской тягомотины, от бесконечных прений и душного воздуха палат. Он изволил идти на тренировку.
Эти экзерсисы с железом и саблей государь в последнее время не пропускал ни при каких обстоятельствах. В огромном, привезенном мной венецианском зеркале во весь рост он уже отчетливо видел результаты своих трудов: раздавшиеся плечи, бугрящиеся мышцы. Петр откровенно наслаждался собственной силой и статью, заражаясь чем-то вроде безобидного юношеского нарциссизма. И перечить ему в такие моменты было себе дороже.
Вот и выходило, что придется хитроумного Таннера в срочном порядке возвращать с полдороги. А ведь он уже, по моему тайному приказу, отправился далеко на русский юг, плести интриги.
Впрочем, человеку свойственно ошибаться. Хотя я искренне не видел ошибки в том задании, что наказал выполнить Таннеру там, в степях. На самом деле, таких изворотливых, прожженных дипломатов, как он, России бы сейчас не помешало хотя бы с пяток.
Нет, наши русские дьяки из Посольского приказа не глупы, отнюдь. Они более-менее знают политическую обстановку даже и в просвещенной Европе. Но они не знают нюансов и, главное, не думают хищными, циничными категориями самих европейцев. А без этого оказаться по-настоящему действенными, результативными дипломатами при западных дворах было практически невозможно.
И да… Таннер может сработать именно на севере.
Глава 5
Рига
18–22 февраля 1685 года.
Капитан Корнелиус Крюйс едва сдерживал торжествующую улыбку, пряча её в густых усах. Он уже успел тайно побывать в порту покоренной Риги и зорким, цепким взглядом опытного моряка оценить доставшиеся России трофеи. Главным сокровищем, безусловно, были парусные корабли — краса и гордость шведской короны, теперь безвольно покачивающиеся у причалов.
Крюйс усмехнулся своим мыслям. А ведь ещё совсем недавно он, подобно голодному волку, рыскал в холодных водах Балтики, искренне надеясь, что эти вымпелы покинут безопасную гавань. Он мечтал подловить их где-нибудь у острова Эзель, на самом выходе из узкого горла Рижского залива. Но, по всей видимости, шведы сочли выход в чистое море самоубийством.