Мало того, что она была потрясающе красива природной красотой, так на ней еще и безупречно, как вторая кожа, сидело платье. У Аннушки из корсета вульгарно не вываливались прелести, как это, увы, случалось сегодня у некоторых чрезмерно усердных боярынь.
Платье было сшито исключительно по размеру, по точным лекалам, а не «на глазок», как придется. Вокруг хватало дам, у которых атлас либо трещал по швам, пережатый грубой шнуровкой, либо, напротив, висел унылым бесформенным мешком. Ну не привыкли еще русские женщины, веками носившие просторные летники да сарафаны, к жесткой геометрии западных нарядов! Поэтому Анна и выделялась на их фоне, как бриллиант идеальной огранки среди булыжников.
А еще она умела грациозно танцевать. Инвестиции в уроки танцев с выписанными мной французскими и итальянскими балетмейстерами не прошли даром ни для нее, ни для меня. Если на этом вечере и была пара, которую можно было назвать истинными, стопроцентными европейцами, так это мы с Анной.
Вокруг, пили. Причем пили достаточно много, списывая алкоголь декалитрами. Правда, государь сегодня на удивление сдерживался, что меня как его негласного советника несказанно радовало. Пётр Алексеевич совершенно точно не терял головы, то и дело поглядывал на меня поверх кубка, но сегодня всё же больше внимания уделял своей матушке, царице Наталье Кирилловне.
И я прекрасно знал, в чем тут крылась причина. Молодой Пётр — для меня, человека из будущего, он казался еще слишком юным для брака, — стоял на пороге серьезной династической сделки. Ему активно присматривали невесту. И Наталья Кирилловна, в точности как и в той, моей первоначальной исторической реальности, вознамерилась женить сына на Евдокии Лопухиной.
Что им, медом, что ли, намазано на этой девице из захудалого рода? Рентабельность этого брака стремится к нулю, одни политические убытки! Причем сам Пётр Алексеевич, изрядно повзрослевший умом за последние годы, уже прекрасно понимал всю тяжесть ситуации.
Но он также знал железобетонный характер своей матери: царица редко во что упиралась рогом, но если уж принимала решение, то давила и доводила дело до конца любой ценой. Зреет конфликт интересов. И мне, видимо, придется в него тонко вмешаться.
И тут же, неподалеку, находилась эта самая девица. Правда, конечно, не в тех смелых нарядах, в которых пришло большинство женщин. Она жалась в уголочке, наглухо застегнутая, как тот серый мышонок, который в ужасе забился в норку, спасаясь от хищников.
Но она Петру абсолютно не нравилась. Ни внешне, ни по темпераменту. И даже по тому простому факту, что Евдокия была значительно старше государя — а в этом юном возрасте подобная разница в активах ощущается очень остро.
Но это ничего. Меры с моей стороны уже приняты. И не то чтобы я так уж сентиментально заботился о личном счастье царя (хотя для лояльности первого лица это тоже архиважно). Просто надежная, современная женщина, которая будет не тормозить русские реформы, а являться их воплощением и красивой витриной — вот какая царица сейчас нужна России как государству. И не портомоя и шалашовка у трона!
Но Наталья Кирилловна, как и её братья Нарышкины, да и некоторые другие влиятельные лица из старомосковской элиты, считали иначе. По их консервативным сметам выходило, что Пётр в своём юношеском стремлении к западному менеджменту и культуре перешел все дозволенные границы. Они искренне верили: только если у него будет жена, олицетворяющая собой всё старое, исконно-посконное, воспитанная в строгом «Домострое» — только тогда и можно будет стреножить и немного остепенить молодого монарха. Зреет серьезный управленческий конфликт.
А пока музыка лилась. Бородатые бояре, достаточно комично и мешковато одетые по европейской моде, самодовольно поглаживали бороды (те, кто их еще не сбрил). Все приглашённые иностранцы с удивлением отмечали, что музыка, которая наполняет просторный зал Преображенского дворца, необычна, сложна и удивительно сладка для ушей. Мол, знай наших! Что у нас, дескать, не только не хуже, чем в любых европейских правящих домах, но акустика и репертуар местами даже превосходят оригиналы.
— Готова удивлять? — тихо спросил я свою супругу, наклонившись к самому ее ушку, когда оркестр закончил очередную композицию.
Главный музыкант, прозванный мной про себя Трубадуром, уже нашел меня преданным взглядом. Он ждал, когда я неуловимым взмахом руки дам отмашку начинать играть новую композицию, тоже пока никому в этом мире не известную.