Глава XV
ГЕРМАНИЯ
Луций встретил рассвет на ногах. Тяжелый месяц, который он и его друзья выдержали, стиснув зубы, подошел к концу. Впереди их ждал поход. Они еще не представляли себе, какие именно события и впечатления их подстерегали в пути, и эта неизвестность манила их предвкушением захватывающих приключений, мысль о которых будоражила воображение Луция и порой не давала ему спать. Вот и в эту душную августовскую ночь, после его назначения на должность центуриона – причем его собственной центурии, с которой он тренировался последние несколько лет, – юноша никак не мог уснуть. Крепкие, как на подбор, воины, предоставленные ему Александром, уже были размещены в казарме, а он со своими друзьями получил палатку и ждал приближающегося рассвета, чтобы поскорее отправиться туда, откуда их родители вернулись опозоренными. Мысленно Луций был уже там, в дремучих и суровых лесах страшной, но манящей и притягательной, словно магнит, Германии. Размышления об этой далекой стране вытеснили из сознания юноши приятные воспоминания о том, с каким выражением лиц смотрели на него Публий и Кассий, когда ему на построении вручали грамоту о назначении на офицерскую должность. Он уже позабыл и о том, как на пиру, устроенном в честь отбытия в поход, Клементий брезгливо обошел стороной всех младших и старших офицеров и, демонстративно плюнув под ноги Луцию, удалился восвояси. Друзья еще не знали, что легат постарается устранить их в первом же сражении, как не знали они и о том, что накануне Клементий ездил к Марку и написал донос самому императору, в котором предупреждал о присутствии в войске ненадежных бойцов, способных подвергнуть опасности всю кампанию. Все это сейчас отошло на второй план, и Луций думал только о том, как прославиться, спасти отца и доказать всем, что они не хуже других. А главным, главным было то, что момент отмщения с каждым днем приближался. «Константин, Герман, Гай», – крутились имена в голове Луция, не давая ему покоя. «А еще эти соседи, которые, словно коршуны, слетелись на добычу, – с ними нужно будет разобраться тоже! И, конечно, Клементий! Но как поквитаться с ним? До него ведь сейчас не доберешься: он легат легиона, в котором мы служим! Несправедливо! Как же несправедливо!», – мысленно посетовал юноша, и в нем снова стали просыпаться мечты о власти, о том, как он будет править Римом. От предвкушения триумфа голова его закружилась, и он, опершись руками о стол, медленно опустился на кресло.
– Добьюсь! Стану! Они смогли, а чем я хуже?! Я буду императором Рима! Всех поставлю на колени, всем воздам по заслугам! Ничего, ничего, придет время! Марк учит ждать, значит, я буду ждать и дождусь! – прошептал Луций и посмотрел на своих друзей, спящих на койках. Затем он взглянул на Ратибора, который прибыл сюда вместе с его центурией и теперь сидя дремал в углу палатки, положив руку на меч: он явно пока еще не доверял ни Луцию, ни его товарищам. Скоро, совсем скоро затрубят горны и тысячи людей зашевелятся, засуетятся, словно муравьи, а потом пойдут туда, куда им прикажут, ведомые одной общей целью. Пойдут убивать, грабить и порабощать всех тех, кого они, римляне, считают недочеловеками, варварами, ничтожествами, скорее даже животными, нежели людьми. Смотря на крепкое и могучее тело русича, Луций понимал, что эти так называемые варвары куда более цивилизованны, чем он сам и его сограждане, что им знакомо что-то такое, чего римлянам не постичь никогда, а именно – представления о преданности и чести. Юноша вспоминал тот момент на арене, когда Ратибор, оставшийся один против десятка гладиаторов, предпочел смерть унижению перед оголтелой, развращенной бездельем толпой. При этом воспоминании Луций слегка улыбнулся, понимая, что все-таки он был прав, потребовав тогда в Колизее пощады Ратибору и тем самым подарив жизнь этому варвару. Возможно, в будущем он еще не единожды спасет русичу жизнь на поле боя, хотя иногда достаточно и одного раза, чтобы изменить историю и собственную судьбу.