– Беги-и-и!!! – резко сделав шаг вперед, заорал Луций так, что его лицо покраснело, а на шее вздулись вены, образуя дикий узор.
Мальчишка сорвался с места и бросился наутек. Оттолкнув солдата, он быстро скрылся из вида. Луций наблюдал, как парень исчезает в оливковой роще, пробегая мимо повешенных. Трясущаяся рука наконец-то отпустила рукоятку меча, в глазах стояла красная пелена, а вокруг воцарилась страшная тишина, даже Катон перестал стонать и затих. Стало легко. То ли от того, что перестали жить его обидчики, то ли от того, что он не убил мальчика. Тело болезненно знобило. Ратибор что-то говорил, но его слова утопали в окружившей Луция тишине.
– Луций, ты меня слышишь? Эй! Луций! – прорезался в его голове голос русича. Затем совсем уже четко и громко до него донеслось: – Луций, ты слышишь?!
– Да, Ратибор, слышу.
– Зря парня не убил. Вырастет – отомстить сможет.
– Собираемся! – пропустив слова друга мимо ушей, крикнул центуриону Луций. – Оставь охрану. Несколько человек будет достаточно. Остальные в лагерь, пускай пришлют повозки: все добро – в государственную казну. Мертвецов с петли не снимать! Другим урок будет! Уходим! – распорядился Луций и вскочил на коня.
Глава XXII
КАРФАГЕН
На горизонте разгорался алый закат, и тяжелый, жаркий воздух Северной Африки постепенно сменялся ночной прохладой. Из-за черно-фиолетовых туч, освещая просторы, лениво выползала луна. Рядом с огромной финиковой пальмой стоял человек, его рослое, жилистое, излучающее силу тело было облачено в римскую одежду. Он опирался рукой о ствол дерева, вглядывался в яркий диск ночного светила и о чем-то размышлял. Неподалеку стреноженный конь мирно щипал траву, изредка фыркал и тряс гривой. Человек смотрел на небо большими черными глазами, словно хищник, затаившийся перед броском. Его смуглая кожа, начисто выбритая голова и небольшая кудрявая бородка с усами на суровом лице выдавали в нем чужестранца. Вдали раздался вой шакала: зловещий звук протяжно разнесся по долине, откликаясь отовсюду тысячекратным эхом. Едва он стих, как позади незнакомца послышался обращенный к нему голос:
– Думаешь, Такфаринат, твой народ достоин большего? Молишься луне? Странный способ освободить своих людей от римского гнета.
Такфаринат резко обернулся и ловко приставил к горлу неожиданного собеседника кинжал, который отчетливо блеснул в лунном свете.
– Кто ты? Откуда ты знаешь мое имя? – оглядываясь по сторонам, тихо проговорил он.
– Тише, тише. Убивать легко, созидать намного труднее. Я пришел к тебе с миром, – спокойно сказал незнакомец в римской одежде.
– Ты не ответил на заданный мною вопрос, – Такфаринат еще сильнее прижал холодное лезвие к горлу.
Его черные глаза не выражали ни страха, ни растерянности: воин в любой ситуации остается воином.
– Меня зовут Анатас, но лучше зови меня Марк. Сегодня это имя гораздо лучше подходит для общения, – произнес незнакомец на чистом нумидийском языке.
– Ты знаешь не только свою латынь, римлянин? – удивился Такфаринат и медленно опустил клинок.
– Я знаю много языков, – улыбнулся Марк.
– Кто ты?
– Я же сказал: зови меня Марк, а в то, кем я являюсь на самом деле, ты все равно не поверишь, да и не поймешь этого.
– Зачем я понадобился тебе, Марк?
– О, нет, мой любезный нумидийский друг, тут ты ошибаешься. Не ты мне понадобился, а я тебе. Не я мечтаю освободить свой народ от проклятых римлян. Я знаю, что тебе уже осточертело служить в их армии. Служить во вспомогательном отряде вождю племени мусуламиев не к лицу. Да и не я, в конце концов, прошу у божественной луны помощи в борьбе с ненавистными захватчиками. Хотя просить помощи у бездушного светила все равно, что молиться в отхожем месте на собственные испражнения. А вот обратиться за помощью ко мне куда более эффективно.
– Ха-ха-ха! А ты мне нравишься, римлянин! – пряча кинжал в ножны, рассмеялся нумидиец.
– Я всем нравлюсь до поры до времени. Я как огонь, который манит мотыльков на свет – яркий, красивый и смертельно опасный.
– Мне плевать, кто ты, римлянин. Если ты сможешь помочь мне, я буду этому несказанно рад, и мне безразличны твои интересы в этом деле. Для меня главное – освободить свой народ от вас, от вашей проклятой римской демократии, от ваших законов и судов, которые все выворачивают в вашу пользу.