– Понтий, позволь узнать, чем ты занят? – спрыгнул с лошади Луций.
– Распять столько народу – это, конечно, хороший способ показать, кто тут главный! – продолжил заниматься своим делом Понтий.
– Правда? Я рад, что ты по достоинству оценил мое решение. Так для чего тебе понадобились эти смертники?
– Послушай, Луций! – Понтий подошел к генералу. – Ты притащил меня сюда против моей воли. Мне хватило чертовой Германии с ее комарами, холодом, сыростью и тупыми варварами. Я хочу большего, чем просто быть у тебя на побегушках! Может, это устраивает остальных, но вот меня вообще никак не прельщает! Понял? И раз я командую солдатами, помогая тебе прославляться, то и сам хочу что-то иметь от этого! Я заберу этих рабов с собой и перепродам их в Карфагене, может, в Риме. Считай, что это твоя плата за мои услуги!
– Прекрасно. А что ты нервничаешь, Понтий? По-моему, мы с тобой друзья с детства, и ты мог бы просто сказать мне об этом. Ты думаешь, мне есть дело до этого ничтожества? Только вот одного не пойму: для чего тебе нужно демонстрировать свой гонор перед моими солдатами? Ты что, хотел меня унизить?
– Да нет… – смущенно проговорил Понтий, видя, как глаза Луция заблестели звериным блеском.
– Несколько лет назад мы могли лишь мечтать о том, что имеем сейчас, Понтий. Мы клялись друг другу делить и радости, и ненависть к врагам, не так ли? Разве не это настоящая дружба, Понтий? Теперь ты в обход меня распоряжаешься пленными, даже не удосужившись посоветоваться со мной, с твоим другом и, в конце концов, твоим командиром!
Понтий неловко крутил головой по сторонам, пытаясь найти в чьих-нибудь глазах поддержку, но, увы, даже Мартин и Ратибор старались не смотреть на него. А солдаты, которые были рядом с ним и кем он командовал полчаса назад, услышав слова своего генерала, медленно положили руки на рукояти своих гладиев и замерли, словно волки, ожидая приказа истинного вожака. Понтий стоял, кусая губы и боясь шелохнуться, а Луций смотрел на него своим ледяным взглядом. «Ты не такой уж и плохой человек», – снова проскользнуло в голове генерала, и он посветлел и рассмеялся, после чего подошел к другу и хлопнул его по плечу.
– Расслабься, дружище. Расслабься.
– Я это… – проговорил пересохшим ртом Понтий.
– Да все нормально. Ну, кого ты тут для себя присмотрел? – сказал Луций, подходя к стоящим в стороне рабам, отобранным Понтием. – Эй, ты тут за переводчика, как я погляжу?
– Да, господин, – тихо, со страхом в голосе ответил нумидиец.
– Иди сюда. Иди, иди, не бойся. Кто вот этот, с козлиной бородой? – указывая пальцем на долговязого мужчину, спросил Луций.
Переводчик что-то тявкнул пленнику на своем презренном языке, долговязый нехотя ответил.
– Он говорит, что он философ из Цезареи.
– Ух ты, философ! И как же ты, философ, умудрился взять меч в руки? Разве твое дело не трепаться о всякой ерунде? Ну же, переведи ему! А то он смотрит на меня, словно баран!
Нумидиец снова затявкал, долговязый выслушал и надменно улыбнулся, после чего сказал что-то, отчего у переводчика покраснели уши и забегали глаза, будто у вора, которого поймали за руку на рынке.
– Ну, что ты растерялся? Давай, поясни нам, что сказал этот мудрец? Да, Понтий, ты прав: за ученых рабов дают хорошие деньги на невольничьих рынках. Я как-то пропустил момент, дружище, когда ты из солдата превратился в торговца! – злобно улыбнулся Луций.
– Повелитель, – срывающимся голосом начал переводчик. – Он говорит, что такие люди, как вы, ведут войну, забыв заключить мир с самими собой. Он говорит, что, придавая их страшной смерти, вы добьетесь не покорения, а большей ненависти к себе. Говорит, что в погоне за великой мечтой легко потерять смысл собственной жизни. Говорит, что не боится смерти. Простите, повелитель, это его слова, а не мои, – нумидиец спрятал глаза, раскланялся и, пригнувшись, отошел в сторону, словно пес, который прижал хвост при виде более сильного животного. Кажется, еще немного, и он бы заскулил со страха, настолько был жалок его вид.