Луций стоял, замерев, остальные ждали, что он будет делать. Все знали, как непредсказуем он был в последнее время.
– Прекрасно! Один прощает, другой не боится смерти. Значит, по-твоему, поднять восстание – это нормально, да, философ?! А отвечать за содеянное? Отвечать за содеянное мы не будем, так?! Да и правда, зачем? Ведь все римляне плохие! Один мой хороший знакомый, тоже философ, – Луций подошел ближе к долговязому, – говорил мне: «Если у тебя что-то появилось, значит, у кого-то другого что-то исчезло. Если ты поднялся на ступеньку вверх, кто-то другой упал на дно». Сильный всегда прав, философ!
Долговязый не понял, как металл пронзил его тело. Луций стоял перед ним и смотрел, как из его тускнеющих глаз быстро уходил жизненный свет. Затем он резко провернул меч внутри тела, отчего пленник привстал на цыпочки, протяжно пискнул, захрипел и упал к ногам генерала.
– Раз, и нет философа, – поворачиваясь к Понтию, с хищной ухмылкой произнес Луций и подошел к другому пленному, который стоял рядом с убитым. – Ты, наверное, тоже учитель? А, в принципе, какая разница? – человек пошатнулся, тяжело задышал, сначала быстро, потом все медленнее и отрывистее, и вот уже на земле лежали двое. – Как ты там говорил, Понтий? Ты хотел что-то иметь от этого похода? Мне кажется, ты имеешь меня! И мне это страсть как не нравится! – при этих словах очередное тело упало к его ногам, теперь это была девушка.
Генерал повернулся и медленно, вразвалку направился к своему другу, сжимая в руке меч. С блестящего лезвия на песок стекала багровая вязкая жидкость. Доспехи были забрызганы кровью, которая отчетливо алела на черном металле. Понтий отшатнулся назад. Напряжение было такое, что, кажется, даже воздух стал тяжелым, как скала.
«Мне придется делать страшные вещи... Ты не такой уж и плохой человек, Луций… У власти есть только власть, хочешь быть первым – убей собаку. Как ты будешь убивать врагов, если не можешь убить животное?». Тело Луция передернулось, его рука, сжимавшая рукоять меча, обледенела, миллиарды игл снова пронзили ее, причиняя нечеловеческую боль. Перед глазами белело лицо Понтия, бледное, в цвет сенаторской тоги. Казалось, что он и не дышит вовсе. Луций пришел в себя так же неожиданно, как и впал в гнев. Он испуганно посмотрел сначала на друга, потом на себя: рука с мечом опущена, Понтий невредим. Генерал облегченно вздохнул и тихо произнес:
– Еще раз устроишь что-то подобное в моем легионе… – и, вложив меч в ножны и повернувшись к солдатам, продолжил: – Всех распять! И ради всего святого, объясните мне хоть кто-нибудь, куда подевался Ромул?!
Карфаген – город, с покорения которого началось процветание Рима. Строения разного качества из местного песчаника и камня, шатры, лавочки, невероятно узкие улочки, постоянный гомон населения. Здесь кипела жизнь. По переулкам, словно по лабиринту, шныряли разновозрастные грязные ребятишки в тряпье и постоянно клянчили подачки. Темнокожие и смуглые люди в разномастной одежде, от которой пестрило в глазах, что-то продавали и покупали прямо в переулках. Торговцы умудрялись тесниться на клочке пустой земли, выставляя товар высоко по каменной стене, и чтобы рассмотреть приглянувшуюся вещь, приходилось задирать голову. Говорили, раньше Карфаген был намного красивее Рима – до того, как его разрушили, а затем отстроили вновь. Впрочем, говорили, что и Ганнибал Барка был непобедимым, – все глупости. Против силы всегда есть другая сила, и какими бы ни были красота и величие, всегда найдутся еще большие красота и величие. Так устроена жизнь: она не дает расслабляться – такова была воля Олимпа. А люди любят зрелища и движение. Они не знают, что являются куклами богов, и, когда они надоедают, боги заводят себе новых. Никто не может быть вечен, кроме богов, – печально, но факт.
Ромул лежал на кровати в маленькой душной комнате. Воздуха, поступавшего из узкой щели в окне, недоставало, чтобы остудить даже такое крохотное помещение. Она гладила его рукой по влажной коже – чернокожая, стройная и изящная, как кошка, с золотыми кольцами в ушах, подарком Ромула. Большие миндалевидные глаза таинственно светились в полутьме, а от ее улыбки у него екало внутри. Девушка грациозно поднялась и, обнаженная, подошла к окну, будто проплыла. Она была прекрасна: кожа ровного темного цвета, волосы блестящие и черные, стрижка, как у мальчишки, короткая, с правой стороны у уха – тоненькая до плеч косичка с вплетенной в нее красной ленточкой. Окно раскрылось, впуская прохладу, от которой по телу Ромула пробежали мурашки, и остужая постель, хранившую тепло ее тела. Девушка повернулась и улыбнулась, обнажив ровные жемчужно-белые зубы. Сердце Ромула блаженно замерло.