– Марк, что теперь, стал выше императора?! – разозленный размышлениями Понтий непроизвольно озвучил свою досаду и тут же со страхом огляделся по сторонам: вдруг кто-нибудь услышит?
Но никого не было, он сидел один. Голова снова страшно разболелась, и прокуратор вышел на свежий воздух. Преданный пес последовал за своим хозяином. Понтий смотрел вдаль отрешенно, совсем по-старчески. За короткое время он превратился из молодого, полного сил и храброго воина в дряхлого чиновника. Зачем было махать мечом, если за тебя это сделают другие? Зачем было думать, если за тебя все уже решили? Прокуратор Иудеи Понтий Пилат, властитель провинции, он ощущал себя не господином, а рабом. Ничто теперь не приносило ему удовольствия: ни пиры, ни женщины, ни гладиаторские бои. Он был жив, но чувствовал себя мертвецом. Он умер еще тогда, на ипподроме, когда заключил фатальную сделку с Асмодеем. Он хотел вписать себя в историю, стать всемогущим, влиться в высшее сословие – что же, он в этом преуспел. Только почему это его не радует? Странно…
Марк стоял в небольшой рощице, посаженной специально для Тиберия на острове, который стал для императора крепостью. Он стоял, сложив за спиной руки, и слушал, как прекрасно поют птицы, привезенные сюда со всех концов света для того, чтобы своими трелями услаждать душу старого императора. С утра до поздней ночи не смолкало их разноголосие. В этом хоре участвовали тысячи пернатых певцов: они на все лады свистели, щебетали, чирикали и пищали. Воздух звенел от громких и тихих, радостных и тоскливых мелодий. Птахи пели сидя и на лету, во время отдыха и охоты на насекомых – они не смолкали ни на секунду. Марк слушал их с очевидным наслаждением, чуть прикрыв глаза.
– Тебе не кажется, что ты перегнул палку? – внезапно птичье пение смолкло, наступила тишина.
– Михаил! Ты, как всегда, не вовремя. Что же за привычка у тебя такая – лезть туда, куда не просят?
– Мы знаем, чего ты добиваешься, Анатас.
– Поздравляю. Я особо и не скрывал этого. Но я не пойму, в чем ты меня упрекаешь?
– Ты вмешиваешься в судьбы людей, так нельзя.
– Раньше было нельзя, Михаил. Раньше. Больше я играть по вашим правилам не намерен.
– Ты не можешь нарушить их. Он запрещает!
– Он? Запрещает? Послушай меня, Михаил: не я создал эту мразь. Слышишь?! Слышишь?! Ты слышишь стоны и мольбы о помощи? Там его создания творят такое с себе подобными, что даже я поражаюсь этому. А ты знаешь, что вот этот заповедник, в котором так прекрасно поют птицы, создан для удовлетворения императорского сладострастия? Конечно, знаешь. И Он знает. Вы оба это знаете, но ничего не делаете. А еще Он знает, что здесь живут дети, обученные самым изощренным формам разврата и ни к чему на свете больше не пригодные. Но покарать Он их не может, ведь Он сам их создал. Для отца сын – это сын, даже если он урод. В глубине души, Михаил, ты не можешь не признать моей правоты. Поражают не разврат и жестокость, творимые ими. Поражают их масштабы! Но скоро все закончится, мой друг. Луций станет императором, и этот мир сожрет сам себя. Ни они первые, ни они последние…
– Я не позволю!
– Ха-ха-ха! Михаил, друг мой, вы уже позволили мне совершить то, что нужно. Никто из вас не в силах причинить вред Его игрушкам, и в этом ваша слабость. Скоро Луций встретится с Его сыном, и затем люди сами покарают себя. Он хотел дать им истину, веру, учения, и они отплатят Ему за это. И ты знаешь, чем. Вы все знаете, всегда знаете, но предпочитаете спрятать голову в песок.
– Этому не бывать!
– Да, Михаил, в большой игре Ему всегда будет нужен тот, на кого можно списать все беды. Потоп, уничтожение Содома и Гоморры, десять казней египетских – ведь Он был не против, когда я делал это. Ему стоило только попросить, и я бы оставил все, как есть. Он не лучше меня, и ты знаешь это. Мы одно целое, нас разделяют только его создания. И если он будет продолжать упорствовать, все закончится тем, чем обычно. Животному нельзя внушить, что хорошо, а что плохо: скотина она и есть скотина!
– Они как дети, Анатас! Ребенок тоже не сразу умеет ходить и говорить. Его сначала нужно всему научить, а на это требуется время.