16
Глоток воды
Заблудились они, что ли? Машина уже битый час рыскала по промышленным пригородам в северной части Шанхая; Джим вцепился в деревянную перекладину у водительской кабины, и в голове у него сменяли друг друга десятки топографических азимутов. На лице застыла улыбка: болезнь и отчаянная — из недели в неделю — тоска остались позади, в летнем кинотеатре. Колени у него саднило от бесконечных ухабов, и время от времени приходилось даже цепляться за кожаный ремень сидящего рядом японского солдата. Но зато он наконец-то ехал туда, где его ждали открытые сельские горизонты и гостеприимный мир концентрационных лагерей.
Мимо проплывали бесконечные улицы Чапея, района дешевых многоэтажек и допотопных хлопкоочистительных фабрик, полицейских казарм и трущоб, притулившихся к берегам черных затхлых каналов. Они проезжали под навесными конвейерами сталелитейных заводов, на конвейерах красовались рекламные щиты фестиваля драконов: как будто давным-давно уснувшие доменные печи спали и видели сны о вихрях пламени и искр. Запертые металлическими ставнями ломбарды возле закрытых радио— и табачных фабрик, пивоваренный завод «Дель Монте» и грузовую автобазу «Доджа» патрулировали взводы солдат китайской марионеточной армии. Джим никогда раньше не бывал в Чапее. До войны мальчик-англичанин расстался бы здесь с жизнью буквально за несколько минут: только потому, что на нем хорошие кожаные туфли. А теперь он может просто так ездить по Чапею и ни о чем не беспокоиться, потому что теперь он под защитой японских солдат, — ему понравилась эта мысль, и он так долго и громко смеялся, что, в конце концов, голландка протянула руку, чтобы его успокоить.
Впрочем, это не помешало Джиму наслаждаться испарениями переполненных продуктами человеческой жизнедеятельности открытых сточных канав, — верного признака того, что скоро город кончится, и начнется сельская местность. Даже откровенная враждебность водителя больше его не беспокоила. Всякий раз, как они останавливались возле очередного контрольно-пропускного пункта, водитель высовывался из кабины и грозил Джиму пальцем, так, словно этот одиннадцатилетний заключенный был единственным виновником совершенно бессмысленной с его точки зрения поездки.
Прикинув высоту солнца и направление падающих теней, — занятие, которому он посвятил не один час в фильтрационном центре, — Джим пришел к выводу, что направляются они на север. Они проехали мимо развалин Чапейского керамического завода: торчат рядами печи для обжига и сушки, похожие на немецкие форты в Циндао. У ворот стоял фирменный знак — китайский чайник высотой с трехэтажный дом, весь сложенный из глазированного зеленого кирпича. Во время японо-китайской войны 1937 года его сплошь изрешетило осколками, и теперь он был похож на странный, испещренный большими и малыми дырами, географический глобус. Тысячи кирпичей успели за прошедшие несколько лет откочевать через окрестные поля в деревеньки возле транспортного канала и заняли свое место в стенах тамошних жилых домов и хозяйственных построек: этакая греза о волшебном буколическом Китае.
Эти чудные перемещения в пространстве пришлись Джиму по душе. В первый раз он почувствовал, что и в войне тоже есть своя прелесть. Он радостно разглядывал выгоревшие изнутри трамваи и коробки многоэтажек, тысячи дверей, открытых навстречу облакам, заброшенный город, оккупированный небом. Единственное, что ему не нравилось, так это отсутствие у товарищей по заключению распирающего его самого изнутри чувства радостного возбуждения. Они с мрачным видом сидели на скамейках вдоль бортов машины и смотрели под ноги. Одна из миссионерок лежала на полу, и с ней возился светловолосый британец с разбитой скулой: одной рукой он держал ее запястье, а другой ритмично давил на диафрагму. Двое мальчиков-англичан, до которых, видимо, до сих пор не совсем дошло, что их мать умерла, по-прежнему сидели между Бейси и голландцами.
Джим стал ждать, когда Бейси глянет в его сторону, однако бывший стюард, казалось, едва ли не вовсе забыл о самом факте его существования. Его внимание было полностью сосредоточено на двух новых мальчиках, и он проворно обустраивался в той пустоте, которая вдруг разверзлась в самой сердцевине их жизни. Из старой китайской газеты он мастерил одну за другой целую серию бумажных зверушек и радостно хихикал всякий раз, когда ему удавалось выдавить из мальчишек слабое подобие смеха. А параллельно, этаким фокусником-извращенцем, то и дело запускал руки в карманы их брюк и школьных курточек-кардиганов, выискивая всякие полезные мелочи.
Джим смотрел на него безо всякого чувства обиды. Да, они с Бейси помогали друг другу в фильтрационном центре, просто для того, чтобы выжить; но как только Бейси представилась возможность отправиться в лагерь, он тут же избавился от Джима и имел на это полное право.
Грузовик влетел в глубокую выбоину в булыжной мостовой, свернул с дороги и остановился у заросшей бурьяном насыпи. Они выехали за пределы шанхайских пригородов, и теперь вокруг расстилались заброшенные пашни и рисовые поля. В двухстах ярдах от них, за цепочкой погребальных курганов, тянулся к вымершей деревне оросительный канал. Японец-водитель выскочил из кабины и нагнулся, чтобы осмотреть переднюю ось. Потом принялся о чем-то горячо говорить с перегретым мотором, то и дело поминая Джима. Ему было от силы лет двадцать, но, судя по всему, жизнь его была полна разочарований, и причин злиться у него было через край. Джим старался не поднимать головы, но водитель вскочил на подножку, ткнул в его сторону пальцем и разразился длинной гневной речью, которая звучала как объявление войны.
Потом шофер, ворча и поглядывая в карту, вернулся в кабину, а Бейси откомментировал:
— Вот и засунь ее себе хоть в задницу, все равно ты в ней ни хрена не смыслишь. — Его внимание явно успело переключиться с мальчиков на сложившуюся ситуацию и на те выгоды, которые можно было из нее извлечь. — Джим, ты сам-то знаешь, куда ты нас везешь?
— В Усун. Я бывал там в загородном клубе.
Бейси повертел в руках бумажную зверушку.
— Мы едем в загородный клуб, — объяснил он мальчикам. — Если, конечно, Джим сможет его где-нибудь здесь отыскать.
— Как только доберемся до реки, Бейси, сразу все станет ясно. Тогда нужно будет ехать либо на восток, либо на запад.
— Неоценимое уточнение, Джим. На восток ли, на запад…
Светловолосый британец, пытавшийся помочь миссионерке, встал с колен. На левой стороне лба и на скуле у него был большой, сочащийся сукровицей кровоподтек — как если бы его недавно ударили в лицо прикладом. Каждое движение явно давалось ему с трудом, и он тут же опустился на скамью. Из форменных армейских шорт торчали длинные веснушчатые ноги, а на ногах — ременные сандалии. Ему было под тридцать; ни багажа, ни вообще единственной вещички за душой, если не считать характерной самоуверенной манеры: Джим прекрасно помнил, как рисовались на садовых вечеринках, приводя в трепет мамаш его школьных друзей, офицеры военно-морского флота. На охранника-японца он не обращал ровным счетом никакого внимания и разговаривал прямо сквозь него, так, словно это был матрос-посыльный, которого через минуту отошлют обратно в кубрик. Джим понял, что перед ним один из тех зануд англичан, которые никак не желали понимать, что эту войну они проиграли.
Англичанин осторожно дотронулся до кровоподтека и обратился к Джиму, попутно окинув взглядом — но без малейшего намека на оценку — его оборванную фигурку.
— Японцы захватили столько земли, что карт на нее у них уже просто не хватает, — улыбнулся он. — Джим, тебе не кажется, что они теперь просто не знают, что им делать дальше?
Джим обдумал услышанное.
— Да нет, вряд ли. Просто они не смогли захватить достаточного количества карт.
— Хороший ответ. Никогда не путай карту с местностью. С тобой мы и впрямь доберемся до Усуна.
— А мы не можем вернуться назад, в фильтрационный центр, а, доктор Рэнсом? — спросил один из миссионеров. — Мы все очень устали.
Врач окинул долгим взглядом пустынные рисовые поля, потом — лежащую у его ног женщину.
— Может, оно бы и к лучшему. Эта бедняжка долго не протянет.