— С нее было достаточно, и она покончила с этим, — шепчу я, слова звучат слишком хрипло, как мне кажется.
— Да.
Ее голос трещит, когда она впивается пальцами в мою талию, используя меня как якорь.
— Она лежала в своей кровати, словно спала, но не дышала, и… Впервые в жизни я увидела улыбку на ее избитом лице. Она была счастлива, что наконец-то ушла и покончила со своими страданиями. И по сей день я думаю, могла ли я спасти ее, если бы осталась рядом. Если бы не уходила, избегая ее и папиной негативной орбиты. Возможно, если бы я была более надежной дочерью, она бы выжила.
— Нет, она бы не выжила. Она уже приняла решение, быть может, за несколько месяцев или даже лет до этого момента. Ты была ребенком и не могла остановить это, так что винить себя не только бесполезно, но и нелогично.
Она кладет подбородок мне на грудь и смотрит на меня с неестественным блеском в глазах.
— И все же, ты винишь себя в смерти своей матери.
— Я не виню себя.
— И поэтому преследуешь Сьюзен с духом злопамятного призрака?
— Это называется местью, дорогая. Мой вклад в человечество, избавить его от одной золотоискательницы.
— Бред, — мягко говорит она и протягивает руку, чтобы погладить меня по щеке, сначала нерешительно, будто не знает, как это сделать, потом более усердно и с чистой решимостью. — Ты чувствуешь себя таким же виноватым, как и я, возможно, даже больше, потому что решил остаться с отцом, чтобы помучить свою мачеху вместо того, чтобы жить с мамой.
— Откуда, черт возьми, ты вообще это знаешь?
— Нейт.
Этот ублюдок.
— Ты тоже был молод, Кингсли. Ты не мог ничего сделать, и пора, наконец, забыть об этом.
— Ты отомстила своему отцу, засунув его в тюрьму. А я нет.
— И посмотри, к чему это меня привело. Вот уже двадцать пять лет я оглядываюсь через плечо, считая дни и месяцы до его возможного освобождения. Месть это не выход, не тогда, когда на карту поставлены более важные вещи.
Моя челюсть сжимается под ее прикосновением.
— Я нашел свою мать плавающей в собственной крови со слезами на глазах и проклятой зажигалкой моего отца между пальцами, когда мне было тринадцать чертовых лет. Поэтому я ни при каких гребаных обстоятельствах не позволю женщине, устроившей эту сцену, уйти от наказания.
— Ты делаешь это не для нее, ты делаешь это для себя. — она хватает меня за галстук, трясет и одновременно притягивает к себе. — Разве ты не видишь, как это лишает тебя человечности? Как это мучает тебя? Даже Гвен знает, что в дни Сьюзен нужно держаться от тебя подальше, потому что ты больше похож на незнакомца, чем на ее отца. Хочешь быть таким до конца своих дней?
— Ты закончила?
— Нет. — она поднимает подбородок, несмотря на собравшиеся слезы. — Ты не избавишься от меня так просто.
Эта чертова женщина.
Я высвобождаюсь из ее объятий, или, скорее, заставляю ее отпустить меня, иду на кухню и наливаю себе стакан воды.
Моим первым выбором было бы виски, но выставлять его на всеобщее обозрение перед закрытым алкоголиком — не больше, чем давать пистолет дураку.
Аспен следует за мной и безоговорочно встает между мной и стойкой, заставляя посмотреть на нее.
На эти чертовы глаза, которые преследовали меня дольше всего.
— Ты можешь бежать, но от меня тебе не спрятаться, Кинг.
Мой член дергается в брюках от того, как она меня так называет. К черту этого мудака и то, как легко он возбуждается от нее.
— Ты удивительно прилипчивая, — говорю я с неприкрытым укором.
— И все же, ты все еще заинтересован.
— Быть может, я передумал.
— Быть может, ты лгун.
Дикий огонь скрывает ее черты, когда она осторожно встает на колени с изяществом ангела.
Ангела, которого я превращаю в своего дьявола, сделанного на заказ.
Все мои планы и мысли покидают здание, когда она расстегивает мои брюки и достаёт член. Предатель, который, очевидно, любит ее больше, чем меня, встает в ее руках во всей своей красе.