– Ты прекрасно понимаешь, о чём я. Выкладывай про Зорро!
Рябинина удивлённо захлопала невинными глазками:
– Зорро? Ах да, ты про этого мальчика… Что я могу сказать? На бал он попал, конечно же, случайно.
Марина удивилась:
– То есть, как случайно? Ни фига себе случайность, с улицы он что ли зашёл? Прямо в костюме этом своём…
Рябинина отмахнулась от неё.
– Да причём тут с улицы, что ты дурочку из себя корчишь? Кто ко мне в дом с улицы когда заходил? Как ты себе это вообще представляешь?
– Ну же, Рябинина, не томи…
– Этот твой Зорро вроде как племянник Лаврентьевой. Он приехал из Воронежа на прошлой неделе, и она его прихватила на бал, чтобы вывести, как говорится, в свет. Бедный родственник, короче, но Лаврентьева здорово за него взялась. Решила сделать человеком.
Марина призадумалась над словами Рябининой:
– А судя по манерам и уверенности в себе – и не скажешь, что бедный родственник. И потом, он же тоже из Воронежа! Рябинина, ты понимаешь – это судьба. Это знак и символ свыше. Мы с ним земляки, вот это да!
Рябинина отмахнулась от неё очередным платьем и завертелась перед зеркалом.
– Ай, судьба, символы. Ерунду ты какую-то несёшь, Мариш. Ну, мало ли кто из Воронежа каждый день приезжает. С таким же успехом ты могла бы встречать на вокзале каждого приезжающего из глубинки красавчика. Наивная ты, правда.
– Эх, Рябинина. Ты в своём цинизме оцепенела, покрылась им как второй кожей. Я иногда смотрю на тебя и удивляюсь, спрашивая – а ты вообще влюблялась когда-нибудь? Один сплошной и голый расчёт на уме.
Рябинина посмотрела на неё и усмехнулась:
– Мариш, ну что такое вот эта твоя любовь? Это же всё внутренние процессы, – химия, физика, их при желании учёные могут в человеке синтезировать даже. И не улыбайся так, я читала на форуме – учёные могут. То есть, я тебя уверяю, скоро эту любовь будут продавать в любом парфюмерном, в пузырьках. Типа сделал малюсенький глоток из флакончика, посмотрел на кого-нибудь и тут же влюбился. Ненадолго, конечно, на один вечер. И на ночь чтобы хватило этой любви. А ты разводишь какую-то откровенную хрень из чувств…
Марина смотрела на вёрткую, приплясывающую с ворохом платьев у зеркала Рябинину и думала о той огромной пропасти, которая разделяла её и эту несчастную, неспособную полюбить женщину. Ей было жаль Рябинину, но что она могла сделать? Все люди разные, и в чужое сердце привить никакие чувства невозможно.
Рябинина между тем продолжала:
– Да, и я забыла кое-что ещё про Зорро. Мальчик в Москве долго не задержится, Лаврентьева его отправляет учиться в Оксфорд. Да, вот такие пироги, дорогая моя. Улетает он, кажется, сегодня вечером.
У Марины перехватило дух, хлынуло отчаяние…
– То есть, как… Оксфорд, учёба… Но, Рябинина, он же обещал мне позвонить! Рябинина, и что теперь делать?
Та повернулась к ней и опять усмехнулась, обнажая под малиновыми силиконовыми губами мелкие, хищные зубки:
– Что делать, что делать… Снять штаны, кричать фонтанчик, как говорила моя бабушка. Забудь ты об этом голодранце, а если у тебя зачесалось между ног, так найди себе какого-нибудь столичного мальчика. Что ты как маленькая? Хочешь познакомлю тебя с Лебедевым? Ох, Лебедев – это огонь, у него не член, а машинка, знаешь, мы с ним как-то целую неделю во Флоренции зажигали, пока мой американцев разводил на бабки в Нью-Йорке… Это было нечто, Лебедев – это самец, в хорошем смысле слова, животное натуральное.
Но Марина и слышать не хотела ни о каком Лебедеве. Схватив с вешалок какие-то платья, даже не глядя на размеры, она унеслась в примерочную – лишь бы остаться одной, хоть на пять минут, подумать, придумать, что же ей делать дальше.
Укрывшись в кабинке от посторонних глаз, Марина швырнула платья на пол, а сама в бессилии опустилась на мягкий пуфик, глянула на своё отражение в зеркале. В её глазах, в безумно синих глазах, которые так хорошо сочетаются с такого же цвета платьями, сейчас плескалось отчаяние. Зорро, тот самый незнакомец с бала, он уже сегодня улетает в далёкий Оксфорд, а про неё он наверняка давно уже забыл. Не позвонит, хотя обещал… Её Зорро обманул!
Словно откликаясь на мысли Марины, в сумочки тут же загудел знакомой мелодией телефон. Достав его, она увидела входящий от Стёпы – а ему-то что опять надо?
В ухо ворвался глухой раздражённый голос мужа:
– Марина Александровна! Я что-то не понимаю, на часах уже полшестого, я сижу, жду тебя в «Пушкине» и, собственно, где ты? Мы ж с тобой договорились.